Литературный портал


Современный литературный портал, склад авторских произведений
Содержание 1
You are currently browsing the Взрослые рассказы category

Дочь

  • 04.06.2017 18:29

doch

Они сидели в креслах, наклоненными в бок под одинаковым углом.

Он был мужчиной планирование около тридцати, в кофейного цвета костюме. Она – красивой новобрачный женщиной. 

Она смотрела в иллюминатор – на уменьшающиеся крыши домов, держи узкие, как на макете, улочки с неспешно движущимся транспортом. Перед ними проплыл фрегат «Товарищ» – спирт стоял на постаменте, у сверкающего гладью вод Днепра.

Отроковица отвела взгляд от иллюминатора, и ее спутник, мило улыбнувшись, спросил:

– Восхитительно, не так ли? Как в сказке.

– Да,– сказала симпатия. – Красиво.

На ее крашенном, тонкой лепки лице, блестели ясные бирюзовые смотрелки; они смотрели на него с чувством симпатии.

– И сплошь и рядом вы летаете самолетом? – спросил он.

– Маловыгодный очень.

– Я тоже,– ее спутник говорил доверительным баритоном, немножко растягивая слова, и это ужасно нравилось ей. – Лечу в командировку. А ваша сестра, наверное, к морю?

 Она кокетливо улыбнулась:

– Примем...

Самолет лег на курс, и стал набирать высоту. Дьявол, то проваливался в воздушные ямы, то вновь, натружено гудя моторами, взмывал к пушистым облакам, и раз такое дело им казалось, что они катаются на гигантских качелях.

 

Насосная Раздольная. На перроне стоит узкоплечий мужчина с крохотными щеточками усов. По (по грибы) папин палец крепко ухватилась пухленькой ручонкой маленькая девчушка в золотистом сарафанчике.

Крепко скроенный, красномордый человек подошел к узкоплечему и с задором хохотнул:

– Борис, ты?

– О! Чемодан! – обрадовано откликнулся Борюша. – Пр-ривет!

Мужчины с размаху ударили друг друга в ладони.

– Ух твоя милость, змей! – добродушно прорычал Чемодан и толкнул Бориса в плечо.

– Ахти ты, Барбос! – весело взвизгнул Борис и нанес Чемодану разделенный шуточный удар в живот кулаком.

Он заблеял мелким, будь здоров довольным смешком, заиграл плечами, присел, обхватил Чемодана вслед колени, прижался щекой к его ноге и попытался оторвать ото земли, но не сумел: его приятель был слишком тяжел. Покрасневший от натуги, Борис встал. На его высоком, морщинистом лбу с глубокими залысинами, блестели капельки пота.

– Ой ли?-с, и куда держим путь, товарищ майор? – осведомился Боряша. – В поездку?

– Так точно! – по-военному с толком отрапортовал Чемодан, щелкая каблуками и козыряя Борису. – А ваша милость-с?

– А мы-с,– многозначительно поднимая палец и мигая маленькими маслянистыми глазками, сказал Боря,– едем в гости!

– Понятно, понятно,– сказал Чемоданчик.

Борис присел на корточки перед дочкой:

– А ну-ка, доца, скажи дяде Леше, куда мы едем?

– К бабуске,– пролепетала малышка.

– Ахти, ты, моя хорошая! Вот умничка,– отец изрядно засмеялся. – А теперь скажи дяде Леше, где наша матуся? А? Ну? Скажи: наша мамка улетела на море. (само собой) разумеется! Она полетела на самолете, а папку с доцей бросила, такая нехорошая наша маточка, да, доца? А мы поедем к бабушке на паровозе! Ту-ту к бабушке получай паровозе! Хочешь ту-ту на паровозе?

– Хоцу,– сказала девоха.

– Вот умничка,– отец с нежностью погладил дочеришка по головке.

Он выпрямился, порылся в карманах брюк и, выудив конфетку, протянул дочери:

– В, зайка!

– Да ты, я вижу, уже успел идеже-то причаститься? – строго хмуря брови, заметил Чемоданище.

– Грам-мулечку,– сказал Борис, прижимая ладони к титьки.– Одну только грам-мулечку... Для тонуса.

Симпатия поднял руку и изобразил пальцами зазор величиной в граммулечку.

– Худо, нехорошо, товарищ гвардии капитан,– с притворной строгостью пожурил Чемоданчик, когда-то служивший на подводной лодке, а теперь, по образу и Борис, работавший механиком в рефрижераторном депо,– придется проинформировать о вашем недостойном поведении в политотдел штаба!

– Ну, вам меня извините, и простите, пожалуйста, если можете,– ответил ему Борисыч заплетающимся языком и, сделав шаг назад, покаянно приложил к дойки ладони: – Может быть, я и не прав... Да, вы же знаете, как я живу с моей мегерой?

– Вот именно, знаю,– сказал Чемодан. – Об этом в штабе округа популярно...

– И вот я сегодня выпил! И завтра выпью, если возлюбленная этого хочет!

– Ясно, ясно...

– Но черт с ним она даже не надеется,– сказал Борис, по большому счету помахивая пальцем у своего орлиного носа,– что я полезу в пьяную драку, либо — либо брошусь под поезд... Пусть  хотя (бы) не мечтает об этом! Такой ш-шикарный подарок я ей малограмотный преподнесу...

– Ну, что ж, похвально,– Чемодан ободрительно покивал головой. 

– Потому что я – головы мало-: неграмотный теряю. Ни при каких обстоятелствах…

Дочь в сие время стояла в двух шагах от отца, пытаясь учредить слипшийся фантик.

 

Самолет летел над полями, расчерченными нате зеленеющие четырехугольники серыми лентами дорог. Поля были замечательно-зелеными и очень свежими, а воздух, пронизанный искрящимися снопами солнца, был особенно прозрачен и глубок.

За полями показалась Раздольная.

Черными струйками коптили арша трубы кирпичного завода; по холмам, словно брошенные рукой сеятеля, рассыпались в домашних условиях-лилипуты; за поселком блеснула речка, ярко зеленела перелесок. Чернел мост. К мосту неспешной гусеницей полз железнодорожный товарняк; за плоской синей крышей локомотива тянулись маленькие вагончики, груженные штабелями сооружение. С высоты нескольких сотен метров поезд казался красивой игрушкой, пыхтящей в сонной степи.

Кое-когда они пролетали над речкой, мужчина спросил:

– А во вкусе вас зовут?

Она заулыбалась, зарделась как мак:

– А ровно?

– Валя? – попробовал угадать ее попутчик.

– А кое-что? – глупо хихикнув, спросила она.

 

В теплом небе плыли пушистые облака. За перрону бежала рыжевато-белая собачка. Девочка указала возьми нее пальчиком:

– Ы! Абака!

Собачка деловито затрусила сверх железнодорожные пути.

…А поезд мчался к станции, громыхая держи стыках рельс, и шпалы, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, будто живые существа – вблизи он отнюдь не был похож получи и распишись игрушку, пыхтящую в сонной степи.

У моста машинист чуток сбавил ходьба; мелькнули конструкции ферм, свежо блеснула лазурь воды. Укатанные тысячами колес, рельсы сверкали, сужаясь на почтительном расстоянии.

За мостом вырос светофор, на нем горело двум зеленых глазка – путь открыт!

 

– Мимоходом, слыхал свежий анекдот? – сказал Борис с веселым блеском в глазах. – Спят в ночь муж и жена. Вдруг жена спросонок как закричит: «Вставай, супруг и повелитель пришел!» Муж вскочил, выпрыгнул в окно и убежал!

Мало-: неграмотный дожидаясь, когда до приятеля дойдет соль анекдота, Борюня раскатисто захохотал.

Закричал, пронзительный, гудок!

На железнодорожном полотне – девчушка в золотистом сарафане. На нее, отчаянно скрипя тормозами, надвигается играющий локомотив.

Девочка трет кулачком глазки и испуганно плачет; посреди пальчиков у нее зажат слипшийся фантик.

 

Мама девочки прибыла в пансионат к одиннадцати часам утра. По сравнению с ней, увязая остроносыми туфлями в прибрежный песок, шел подросток в кофейном костюме.

Пахло йодом. Море искрилось на солнышко.

 

Я дописал этот рассказ, и мне стало как-так не по себе: я никак не мог смириться с этакий ужасной смертью ребенка.

Как-то мальчишкой, мне довелось приметить зарезанную поездом старуху. Старуха лежала у железнодорожного полотна – баснословно маленькая, хрупкая и желтая, точно восковая кукла. Как старушка попала лещадь поезд, я не знал. Бросилась ли она под его наркотик намеренно, по каким-то только ей ведомым причинам, иль же это был несчастный случай?

Как бы ведь ни было, зрелище это было не из легких. И и старый и малый-таки, вид мертвой старухи в реальной жизни не вызвал закачаешься мне такого внутреннего протеста, как бессмысленная смерть девочки изо рассказа: ведь старуха прожила долгую жизнь, девочка а была совершенно невинна, и ее гибель казалась мне абсурдной. И, краеугольный камень, я, автор, нес личную ответственность за ее судьбу!

С точки зрения развития сюжета, фиаско девочки, конечно же, была оправдана: она обуславливалась чередой причин, приведших к трагическим последствиям. Но девочка не знала, ни сих причин, ни железной логики событий и уж, во всяком случае, отнюдь не имела, ни малейшего представления о жестоком авторе, уготовившем ей такую жуткую кончину.

Да? для того только, размышлял я, чтобы понять нечто в этом мире, нам нужно испить изрезанное тельце ребенка на железнодорожном полотне? Да и поймем ли автор этих строк что-то даже и после этого?

И я почувствовал, что малолетка, несмотря на железные рамки рассказа, должна жить. В ней была заключена некая божественная Силаня, способная сломить любые рамки. Не знаю, как бы сие поточнее выразить, но меня не покидало ощущение того, как эта девочка реально существует  в каком-в таком случае невидимом для наших глаз мире. И что я обязан был выразиться по матери ей Спасителя. И я послал ей его, как посылает промысл ангелов чистым и невинным душам.

Спасителем был Саша Смирнов, абитуриент 5-Б класса.

Несмотря на юный возраст, он был отважным человеком, лежать может, даже отважнее многих взрослых, но сам некто об этом и не подозревал.

Итак, Саша прохаживался ровно по перрону в новенькой курточке с блестящей змейкой, ощупывая в кармане безжалостный картон билета.

Он ехал к бабушке в гости, совершенно Водан, без родительского надзора, и ему стоило немалых усилий удостоверить взрослых в том, что в пути с ним не случится больной беды.

В ожидании поезда Саша подошел к газетному киоску. Инуде сидела толстая тетя с сонным бульдожьим лицом. Мальчик стал обсуживать значки. Затем заглянул в урну и, не обнаружив в ней ни чер стоящего, побрел по перрону.

Гомонили женщины в цветастых платках; малый нашептывал что-то на ухо миловидной девушке и возлюбленная, прикрыв глаза, улыбалась.

В конце перрона о чем-то задорно говорили двое мужчин – один с лицом Кощея бессмертного, а второй – с физиономией Карабаса Барабаса, но только без его знаменитой бороды. Смежно с ними стояла маленькая девочка в золотистом сарафанчике, из-около которого выглядывали белые трусишки; ножки девочки, были такие нежные, яко Саше поневоле захотелось притронуться к ним.

По перрону пробежала крючок. Она соскочила с платформы и озабоченно затрусила через железнодорожные пути. Ссыкуха показала на нее пальчиком, затем уселась на бейерлит, свесила ножки и стала сползать с перрона.

В ясном небе летел борт, и девочка показывала пальчиком на убегавшую собачку.

На путях показался вереница. Он мчался к станции, громыхая на стыках рельс, и лычки, облитые маслом, впивались в землю, надсадно ухали, словно живые существа.

 

Пап девочки рассказал анекдот о неверных супругах и радостно захохотал. Раздался продолжительный гудок. Девочка смотрела на надвигающийся поезд, терла кулачками глазки и малодушно плакала.

Люди на перроне застыли, как нарисованные. Белое репейник машиниста похоже на маскарадную маску. Немо кричат лупилки!

Дело решали секунды.

Саша ринулся к малышке, подхватил ее и а другая там выскочил из-под самых колес. Прыгая через путь, он упал и больно ударился плечом о насыпь.

Когда маршрут, отчаянно скрипя тормозами, остановился, люди бросились к детям. Они были живы. Исключительно новенькая курточка на плече у Саши была порвана.

 

Маманька девочки прибыла в пансионат по расписанию. Полет прошел изумительно – если не считать того, что ее легонько укачало.

Вечером она стояла на берегу моря с пассажиром изо самолета, и они любовалась чудесным закатом.

Дул легкий холодок, и волны тихо плескались у песчаной отмели.

Над морем блестели жемчужные звезды.

 {gallery}03_beach{/gallery}

Содержание 2

Двойной контроль

  • 02.05.2017 23:35

 

Симпатия лежал на боку, уперев локоть в подушку, и все коврижки не мог сосредоточиться на чтении детектива. Да и т. е. можно  было читать, когда прямо перед твоим носом снует тама-сюда очаровательная женщина в белых просвечивающихся трусиках и в тонком ажурном бюстгальтере?

Вроде бы желая окончательно вывести его из себя, она повернулась к нему задом, склонилась над капроновой сумкой и принялась укладывать в нее пелена.

Видит Бог, он крепился! Как мог, крепился! Хотя все на свете должно иметь свои разумные формат!

 

Мягко, словно кот на охоте, он снялся с кровати, тихо скользнул к ней, просунул ей под мышки свои жаркие ладони, ухватил ее из-за груди и нежно привлек к себе. Он поцеловал ее в плечо. Симпатия недовольно вздохнула:

– О-ссподи! 

– Что – оссподи! – нахмурился симпатия.

– Ничего,– сказала она, выпрямляясь и отталкивая его локтем. – Пусти!

– Безвыгодный пущу! – он попробовал перейти на игривый порядок. – Поймал! Поймал! Все, я тебя поймал! Теперь твоя милость – моя синичка!

– Да пусти же! Твоя милость что, рехнулся?

– А что тут такого военного? – произнес симпатия с обидою в голосе. – Или мы с тобой не хозяин  и жена?

– Ну, так и что? Ты подожди в окно. Белый день на дворе.

– А какая непохожесть?

– Здрасьте!

– Ну, пошли! – он потянул ее к постели. – В одно прекрасное время, два – и в дамках.

– Да ты что, Александра? – она выдернула руку. – В своем уме? Неотлагательно Оксанка придет. Что тогда?

– Не придет, – возлюбленный  улыбнулся, хитро прищуривая глаз. – Она катается получи и распишись качелях.

– А если вернется?

– Ну, давай закроемся сверху ключ.

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– И каковой же ты все-таки невыдержанный, а, Саша?  Паче бы помог мне сумку собрать.

– А чем сие, собственно говоря, лучше? – спросил он.

Она осуждающе качнула головой:

– И почему ты всегда  думаешь не долее чем только о себе?

– Неправда, – сказал он. – Вот-вот я думаю о тебе.

– Нет, – сказала она. – Твоя милость, прежде всего, думаешь о себе. Если бы ты думал об мне – ты бы вел себя иначе.

– И (как) будто же, например?

Она снова склонилась над сумкой, игнорируя его злоба дня.

– Сперва помог бы тебе уложить тряпки, а? – сказал некто, не сводя с нее блестящих глаз. – Или простирнул бы тебе трусишки, наверно? Ведь должен же я ЭТО чем-то заслужить, таким (образом – нет?!

Она выпрямилась – гибкая, стройная, на правах лань. Ее глаза горели.

– Тебе что, снова захотелось поссориться?

Она была красива, очень красива. И на диво понимала это. Он был целиком в ее власти.

– Неужто, давай, давай! – подзадорила жена. – Что а ты замолчал?

Надув губу, она уселась на станок с видом обиженной девочки и сложила ладони топориком между колен. Возлюбленный подошел к ней и мягко опустил руку на ее плечо:

– Да что вы?, ладно… – сказал он. – Давай, замнем с целью ясности…

– Нет, отчего же,– воскликнула симпатия со звонкими дрожащими переливами в голосе. – Давай, давайте! Продолжай!

– Ну, все, все. Успокойся.

– В отлучке, это же надо, а? – она вскочила, всплеснула руками, и закружила соответственно номеру. – Раз в кои веки вырвались на покой – и нате!

– Ну, ну… – примирительно промурлыкал дьявол. – Ну, ну…

– И стоило ехать по (по грибы) тридевять земель лишь только затем, чтобы опять быть в ссоре (не в ладах) между собою? По-моему, с таким же успехом мы могли бы делать это и дома!

– Ну, все! – он поднял цыпки вверх в знак капитуляции. – Все! Я осознал! Сдаюсь!

– И будто ты осознал?

– Я осознал, какой я законченный негодяй.

– Вишь видишь, Саша, видишь? – уколола она. – С начала ты начинаешь!

– А что я начинаю? Я просто констатирую эпизод: перед тобой стоит человек, исполненный самых гнусных пороков. Некто отравляет тебе жизнь и не дает спокойно отдыхать. Я прав?

Возлюбленная не возражала.

– Ну, вот… Молчание – нить (красная) согласия. А хочешь, я скажу тебе, какой мой самый ужасный недостаток? Сказать?

– Нет.

– Почему?

– Приставки не- надо.

– А я скажу. Я все-таки тебе скажу. Моего самый страшный, самый главный недостаток состоит в том, ась? я – мужчина, а не тряпичная кукла. И что в моих жилах течет смертоубийство, а не клюквенный сок. Понятно, во мне есть кроме и много разных других недостатков. Но этот – главнейший.

– Нет,– возразила жена. – Главный – безлюдный (=малолюдный) этот.

– А какой?

– Главный – это оный, что ты слишком любишь себя. А на жену тебе начхать!

– Так тому и быть! Целиком и полностью с тобой согласен! – он нервно улыбнулся. – Я – тахарь. Со мной жить невозможно! Даже не представляю, ровно ты, бедняжка, маялась со мной столько лет!

Дьявол подошел к шкафчику, сердито распахнул дверцу и достал из кармана висевших тама брюк сигареты и спички. Избегая смотреть на жену, пасмурно бросил в пустоту загадочную фразу:

– Ну, ничего... Во всю мочь твоим мучениям придет конец.

Он направился в тесную сруб душевой.

– О, Боже! – зашелестел за его задом страдальческий голос. – О, Боже мой!

 

Курение – паки (и паки) один из его многочисленных недостатков! Она боролась с этой пагубной привычкой мужа счета лет, но искоренить ее так и не смогла. Со многими другими его пороками ей удавалось осведомиться намного легче.

Когда она выходила за него замуж, спирт был веселым компанейским парнем. Любил шутить, бренчать получай гитаре  и петь своим медвежьим голосом всякие несуразные песенки. Носки разбрасывал в соответствии с комнатам, где попало. А уж о том, чтоб перемыть посуду, разве помочь ей постирать белье – и мысли не возникало! Иногда, вырвался на волюшку-волю, закатывался с дружками в какую-нибудь забегаловку и впоследствии заявлялся домой подшофе.

Ну, да все это в далеком прошлом. Друзей его возлюбленная быстро отвадила (выбирай, или я – или твои забулдыги!) Поэтому загрузила домашней работой (чем попусту наяривать на своей «балалайке», помог бы то ли дело жене!)

Не сразу, но постепенно, шаг за шажком, приучила его ходить по магазинам за покупками, споласкивать посуду, делать уборку в доме, стирать белье… Возлюбленная упорно лепила его под себя, «одомашнивала», чисто зверька. И, в конце концов, ей удалось вылепить из него показательно-показательного супруга. Хотя, понятно, до полного совершенства ему было до этого времени далеко.

Да и возможно ли в принципе соответствовать женскому идеалу? Равно как не тянись, как ни пытайся – а всегда сорная трава не пропадет кто-то, кто превзошел тебя. 

Чей-ведь там муж – то ли Вася, то ли Петя – в соответствии с слухам, чудесно готовил! (В то время как ОН, словно ни билась она, так и не научился готовить борщок).

А еще чей-то муж сделал в доме такой восстановление, что все вокруг только ахнули, обалдели и попадали в беспамятство.

А еще кто-то… Словом, было куда умножаться, было к чему стремиться.

Сейчас ему 32 года. Симпатия стоит в тесной клетушке душевой, облицованной белым кафелем, и курит. С беленого потолка свисает поржавевшая фиал распылителя. Пол выложен коричневой плиткой, с небольшой воронкой для того стека воды. 

Кроме жены, у него есть дочеришка Оксана, в которой он души не чает. Девочке всё ещё только 11 лет, а ведет она себя как самая настоящая дама. Своими повадками Оксана напоминает мать – та но ленивая грациозность движений, то же обостренное чувство собственного добродетели. И даже те же командные нотки в голосе при разговоре с ним, своим отцом.

Ясненько, как божий день, что выйдя замуж, она начнет вертеть в семье. Будет держать своего муженька в ежовых рукавицах. Спирт станет ходить у нее на цыпочках, по одной струнке – в этом вышел ни малейших сомнений. Ну, а, пока, а неимением мужа, дочерь отрабатывала свои навыки на нем.

Как мило округляла симпатия свои большие, небесной синевы очи, как очаровательно выпячивала пухлые губки получи и распишись нежном белоснежном личике, обрамленном густыми пшеничными волосами, делая ему словоизлияние:

– Папа! Ты что, опять курил? Ведь твоя милость же знаешь, что тебе курить вредно! Смотри, найду твои сигареты – и выброшу их бери помойку!

При этом она топала ножкой, и это вызывало у него трогание. В другой раз она грозила ему тонким пальчиком с оранжевым маникюром:

– Папаша! Ты что, снова лежишь на кровати в верхней одежде?! Вставай неотлагательно же, или я пойду и расскажу об этом маме!

И даже если по праздникам, когда все веселились и позволяли себе пить по рюмочке-другой, он находился под неусыпным двойным контролем.

– Александр, тебе уже довольно, – говорила жена непререкаемым тоном, накрывая ладонью его рюмку. – Немедленно выпьешь – а потом будешь всю ночь мучиться с желудком.

И когда жена каким-то чудом не успевала уследить из-за ним, дочь была начеку, на подстраховке:

– Папусенька! – копируя повелительные интонации матери, восклицала она. – Твоя милость уже выпил две рюмки! Тебе хватит! Или забыл, что-то тебе пить вредно?

Гости добродушно посмеивались, а он с улыбкой разводил цыпки:

– Увы! Такова моя доля… Двойной отбор!

Он сделал новую затяжку и зашелся нехорошим кашлем.  В последнее промежуток времени у него начало пошаливать сердце и стали проявляться симптомы язвы желудка. А кроме усилился этот нездоровый кашель... 

Да, правы, правы его неусыпные контролеры! Пристало ограничить себя во многом: не есть жирного, соленого, сладкого, острого, безвыгодный пить, не нервничать, не курить… Но, к сожалению, этому мешал пока еще один его очень крупный недостаток – его слабовольность, о чем без устали напоминала ему жена.

О, она, кажется опытный шахматист, умела просчитывать ситуации на несколько ходов первым делом! Неважно, что служило поводом для их размолвок – возлюбленная всегда оставалась непреклонной, и он первым приходил мириться к ней. А если так, стало быть, был и со всех сторон прошу прощения! И вот тут-то, когда он «склонялся» поперед. Ant. после ней, пытаясь загладить свою провинность, пусть даже и мнимую, и наступал самый выгодный момент для его дрессировки.

 

Было около четырех часов дня, егда из домика заводского пансионата «Лазурное» вышла красивая новобрачная женщина в легком халатике, под которым угадывались очертания ладной фигурки. Рядком с ней шагал мужчина – стройный, задумчивый, из числа тех, какими судьбами вызывают повышенный интерес у женщин. Мужчина был в плавках и нес в руке капроновую сумку. Особь женского пола говорила, а мужчина внимал. Пока они были в номере, возлюбленная уже высказала ему, как он мало любит и ценит ее и нонче развивала эту непреходящую тему.

Оказывается, какой-то муженек, какой-то там ее дальней знакомой купил ей дорогую шубу и бешено красивые итальянские сапоги. В то время как ОНА ходит голая и босая, как бы нищенка! (Если верить термометру, сейчас было 32 градуса тепла, и спирт никак не мог взять в толк, зачем его супруге понадобились волосяной покров и сапоги?)

Другой же муж, другой жены, смастерил у своего домика будь здоров красивый палисадник и выкрасил его в зеленый цвет. Около сего палисадника этот расчудесный муж (с которого, вне всякого сомнения, ЕМУ следовало бы заимствовать пример) сделал изумительную песчаную дорожку, а за палисадом посадил розочки. (У них а дома забор стоит некрашеным вот уже второй время!)

Мысль о розочках натолкнула его супругу на другую догадка: она вспомнила о каком-то  чрезвычайно внимательном и галантном муже до сего часа одной своей знакомой. Так вот, этот удивительный мой едва ли не каждую неделю дарил своей жене дары флоры. А ОН? Сунет ей, словно веник, букетик на На восьмом месте Марта, да день ее рождения – и все, отбоярился!

«Беседуя» таким образом, молодое племя люди прошли вдоль бетонного забора, отделяющего море ото пансионата, обогнули его, и перед ними открылось песчаное берег пляжа. Они прошли еще метров двадцать или, может взяться, тридцать по направлению к берегу, как вдруг мужчина выронил сумку, издал визгливый крик, бросился наземь, ударился грудью о песок и, обернувшись чайкой, взмыл к небесам и полетел к синему морю.

 

Ночным делом разыгрался шторм, и буря свирепствовала почти до самого утра. А утром, на скалистом берегу в километре от пляжа, мальчишки нашли мертвую окровавленную чайку с перебитыми крыльями.

20.09.2009 г.