Литературный портал


Современный литературный портал, склад авторских произведений
Содержание 1
You are currently browsing the былина category

Богатырь Бова и будущее неведомое

  • 27.02.2017 04:31

507

(Продление сказки «Забава Путятична и змей Горыныч»)

Глава 1. Народился силач, делать нечего — надо идти воевать

Вот те сказки новой зачатие.
Забава Путятична заскучала
и родила богатыря,
легко рожала — часа двое,
а как встала с постели,
так пила да ела
и кормила грудью:
— Ох, былинным достаточно!

— Откуда ж такой взялся? —
муж (царь Николай) любовался. —
Я, ну и ну, роду царского.
А ты, вроде, барского.

— Я, мой милый, княжновична,
а у тебя, папаша, нету совести!
Ведь дядя мой, князь Володимир,
богатырям — пахан родимый!

— Как это? — лоб вытер Николай. —
Врёшь твоя милость всё! Ну-ка давай
назовём дитятку Бова.

— С именем таким я безвыгодный знакома.
Давай уж Вовой наречём, оно роднее.

— Кого и след простыл, будет Бова! — царь всё злее.

Ох и долго они пререкались,
однако имя Бова всё ж осталось,
на то царский был издан эдикт:
«Королевич Бова родился, не сглазь!»

«Ай королевич Бова
взглядом незнакомым
нате всё на свете смотрит
да пелёнки портит!» —
пели мамки, няньки
и качали ляльку.

А Путятична, в духе повелось, летала,
ей вослед молва бежала:
«Ой, долетаешься, проститутка!»

Царь махал ей с крыши древком,
на котором вышито было:
«Вернись, одалиска, ты сына забыла!»

И Забава всегда возвращалась,
в платье царское наряжалась,
правда шла к сыну и мужу.
А что делать-то? Нужно!

Видишь так года и катились:
крестьяне в полях матерились,
люди, по образу мухи, мёрли.
Татары с востока пёрли,
с юга тюрки катились.

А да мы с тобой выросли и влюбились
в нашу (не нашу) Настасью:
сынок свадебку просит, здрасьте!

Короче, к свадебкам привыкать нам нечего,
вот и Настасья венчана
в королевиче Бове.

Народилось дитятко вскоре.
И жизнь начала ломаться:
с богатырешкой Бовой отваживался
драться лишь самый смелый,
ага и то, напрасно он это делал.

Потому как слухи ходили:
пирс, Добрыня или Чурило
у принца в батюшках ходит.
Но кто именно слухи такие разносит,
тот без башки оставался.

Королевич нате это смеялся
и отца обнимал покрепче,
а как станет обоим отпустило,
так айда в шахматы биться!

Шут дворцовый тогда веселится —
кукарекает и кудахчет,
Забава Путятична плачет,
Настасья крестом вышивает,
а нянька младенца качает.
Смотри такая идиллия в царстве.

Но сказывать буду, что тогда
в государстве нашем случилось.
Птица в оконце билась
и кричала: «Там злополучье снаружи,
богатырь на подмогу нужен!
Монгол потоптал всех татар,
татарчат а в войско прибрал.»

Хм, с монголами драться
мы устали сейчас. Сбираться,
хошь не хошь, а надо.
Пока молод детинища, бравады
в нём хоть отбавляй!
Поэтому, мать, собирай
сына в таска одного-одинёшенька.

Настасья ревёт, как брошенка,
Николай кряхтит, невыгодный верит птице:
— Ой, заманит тебя «сестрица»!

Но кто такой родителей слушал,
тот щи да кашу кушал,
а выше- в котомку копчёных свиней
и со двора поскорей!

Глава 2. Бова в нашем времени

А наравне вышел в чисто поле,
так от рождения горе
сгинуло по сей день как есть.

— Эй, монголка, ты здесь? —
расправил витязь свои плечи,
протёр у копья наконечник
и пешком попёр в соответствии с белу свету,
аукает врага, а того нету.

Забрёл в гнилую долину
(кликнул спустя некоторое время зачем-то вашу Инну)
и в огромную яму провалился,
а чисто на ножки встал, так открестился
от него долина) (земная прошлый да пропащий.

Будущее стеной встало: «Здравствуй,
проходи, подождите на наше лихо,
только это, веди себя молчаливо.»

Отряхнулся Бова, в путь пустился,
на машины, на у себя глядел. Дивился
как одеты странно горожане,
каждого глазами провожает.

— Что же же на меня никто не смотрит,
по другому я одет, походно? —
удивляется верзила богатырска. —
И от вони уж не дышит носопырка!

Ой, далеко не знал королевич, не ведал,
что он «Дурак-зритель пообедал
и с кафе идёт в свою театру», —
так прохожие думали. Назад
захотелось в прошлое вояке,
страшно ему стало, чуть безграмотный плакал.

Машины, дома, вертолёты,
ни изб, ни коней, ни пехоты,
не более чем одна бабуля рот раскрыла:
— Чи Иван? А я тебя забыла!

Плюнул семи пядей во лбу и открестился.
Белый свет в глазищах помутился,
и пошёл в пекарню свой вояка:
— Дайте хлебушка, хочу, однако.

Удивились пекари, хотя хлеб подали,
и как кони, в спину Бове ржали:
— Эгей артист, а где твоя театра?

— Домой хочу, верни меня назад,
добрый хлебопёк, я заблудился.
Там у нас леса, поля. Глумился
бурят над бабами долго,
на него я и шёл вдоль Волги.

Без- поверили хлопцы Бове:
— Иди-ка ты, дружище, в целомудренно поле,
там родноверы пляшут,
реконструкторы саблями машут,
твоя милость от них, по ходу и отбился.

Королевич с булочной простился,
поклонился ей число три раза.
Пекари аж плюнули: — Зараза!

И пошёл Геркулес в чисто поле,
там с радостью приняли Бову,
хоровод вкруг него водили,
саблями махали, говорили:
— Ты откуда такого типа былинный?
Меч у тебя дюже длинный,
да и не в меру наболевший,
держи деревянный, будь проще!

Поглядел богатырь на сие дело,
меч деревянный взял и всех уделал!
Крутой горкой ратников сложил
(само собой) разумеется дальше свой путь продолжил.
«Странно как-то все», — подумал
и экскалибур булатен он вынул
из ножен на всякий быль.

А на небе сгущались тучи —
«птицы» чёрные надвигались,
королевичу в мегафон кричали:
«Без сопротивления, парень,
руки за голову!» Вдарил
здоровяк бегом с этого места.

Сколько бежал — неизвестно,
но подбежал к замшелой избушке,
идеже жила не старая старушка.

— Спрячь меня, бабка, скоренько,
а то «вороньё» одолеет!

— Ты, воин, чего-то попутал,
чернь кругом. Чёрт тут плутал,
да и тот, поди, заблудился.
Твоя милость случаем мне не приснился?

— Я богатырь королевич Бова.

— А я Агафьюшка Лыкова, будем знакомы.
Отдохни да иди отсюда лесом,
хозяйка тут прячусь от прогресса,
но он проклятый меня находит:
так и дело сюда приходят
учёные да спасатели,
геологи иль старатели.

Нахмурился святогор, сказал:
— В какой же мир я попал?
Всё чудно, ни изб, ни пехоты,
телеги самочки бегут и в небе эти…

— Вертолёты! —
Агафья ему подсказала. —
Ну-ка, об этом и я не знала,
а изб у нас было в навал,
насчёт пехоты не помню что-то.
Сама (давно в миру я не живала,
что там и как — уже позабыла.

— Чисто, мы с тобой, бабуля, с одной сказки?

— Нет, мой милок, не строй глазки!
Тебе одному в своё царство
якобы-нибудь надо верстаться.
Я ведь здешняя, живая,
ты ж нитки) светишься. Не знаю
как тебя обратно и вернуть.
Считаться с чем б мне немного отдохнуть, —
и тут же старушка уснула.

Печурка тихонько вздохнула
и шепнула богатырю:
«Прыгай в меня, помогу!»
— В сварог? «Да прям в кострище,
а как станешь ты пепелищем,
яко в сказку свою и вернёшься.»

— Ай, жизнь не мила! — берётся
королевич следовать дверцу печи
и в пекло прыгает! Не кричи,
сгорел Самсон дотла.

Тут проснулась Агафья, сама
дровишек в печурку подкинула
пусть будет так вслед за служивым и сгинула.

Искали с тех пор Агафью:
«Нет её, сгинула нафиг!» —
геологи мрачно кивали.
Журналисты статейки писали:
«Лыкова свет Агафья
съела оптом подаренный трафик.»

Но людям до этого не было конъюнктура,
они на работе ели
свои с колбасой бутерброды
и думали о пехоте,
о машинах, домах, вертолётах,
о дальних военных походах.

Главарь 3 Богатырь и Агафья в совсем далёком будущем

Герои ж наши приземлились в королевство,
где вовсе не знали барства,
и не было сих … людей.
Проникли они в мир зверей.

Там медведи сидели держи троне,
ёлки тоже считались в законе
и издавали указы:
«На ёлки, ели безлюдный (=малолюдный) лазить!»

К ним лисы ходили с подносами
с очень большущими взносами:
медок несли и колышки —
кругом елей ставить заборишки.

А зайцы так низко кланялись,
точно их глаза землёй занялись:
всех жучков вокруг ёлок вывели
и листву опавшую вымели.

Ай ладно хорошее было то царство!
Про людское писали барство
длинные книга:
«Жили людишки, знаем,
но было дело, вооружились,
самочки с собой не сдружились
и прахом пошли, рассыпались!
А мы через их смрада одыбались
и закон подписали дружно:
люд безнравственный нам больше не нужен!»

* * *

Ну так вот, здоровяк огляделся,
на старушку покосился, отвертелся:
— Ты ж гутарила, который не из сказки?

— Нет, не строй, служивый, глазки,
а ну-ка-ка хибару руби,
будем жить тихонько. Не свисти,
а ведь черти быстро нагрянут!

Богатырь на лес ещё однова глянул
да поставил Агафье хибару,
печь сложил, в ладошки вдарил:
— Уходите я, бабуся, отсюда,
надо мне идти, покуда.

— Эй, сынок, а вырежь ми иконку,
без неё никак! Вали вон ту сосёнку.

Пиния корявая оказалась,
дюже долго с жизнью прощалась,
застонала возлюбленная, заскрипела:
«Пожалей!» — А мне какое дело!
«Знаю я твою кручинушку-беду.
Без- губи, домой дорожку укажу.»

Интересно стало Бове:
— Ужели трещи, путь тут который?

«Тебе надо бы принестись до медведей,
они цари-ведуны и бредят
тайнами истинно ворожбою.
Мишки тайные двери откроют
в мир твой летошний да грозный.»

— Это разговор уже серьёзный.
Ладно, хэндэхох стоймя, лесная,
а я иконку бабушке сварганю
из берёзовой бересты.

Нашел: — На, Агафьюшка, держи!

* * *

Схватила старушка иконку
и стала обретаться долго, долго
в этом царстве зверей
те уж привыкли к ней,
оксимель катили к избушке бочками,
спелую тыкву — клубочками,
а Агафья им песни пела
ей-ей за общим столом сидела.

Зайцы кланялись ей, было, низехонько,
но запустила в них Лыкова миской.
С той поры обнаглели зайчата,
разбрелись вдоль заячьим хатам,
окучивать ёлки отказываются.

Зачахли ели. Разбрасываться
семенами айда тополя.
«Смена власти!» — среди зверья
поползли чи трезвон, чи слухи.

Но к слухам медведи глухи,
потому точно королевич Бова
пировал с ними день который.

Весела была, скажу я вас, гулянка:
скатерти на столах — самобранки,
на них яств земных, ой, числа нет!
Медовуха бочками мерена,
по усам у Бовы стекает.
А медведи гостю байки бают.

Смотри так тридцать лет и три года
песни, пляски, текли хороводы
вкруг Бовы и длинных столов:
промывание, то бишь, мозгов!

А рано ли в голове стало пусто
у королевича, квашеная капуста
заменила все на свете блюда:
съесть решили парнишку, покуда
он разжирел правда обмяк.

И причина нашлась: «Так как
вооружён богатырь и опасен,
а в соответствии с сему лес наш прекрасный
надлежит уберечь от народа!
/ Ступень, подпись: Природа. /»

И как водится на белом свете,
коли есть богатырь, то его дети —
лишний довесок к сказке,
чего) мы не потратим
на них ни единого словоблудие.
Сжечь решено было Бову!

Звери кострище соорудили,
королевича быстротечно скрутили,
к столбу позорному привязали
и откуда-то спички достали,
ей-ей подпалили как бы случайно.

«Вот те и вся наша книга за семью печатями!» —
косолапые дружно хохочут,
птицы на ветках стрекочут.
Футляр богатырь дотла!
Плачет Природа сама.

* * *

А королевич в свою сказку опускался,
настроение его обратно в атомы сбирался,
мозг на место неслышно вставал:
«Лишь бы мой народ меня признал!»

В народе его ждали приставки не- дождались:
по хатам искали, плевались.
Не найдя, вздохнули облегчённо:
— Кончился всегда богатырский, почёстным
пирам даёшь начало!

Только жалобно Анастасия кричала.
Да кто ж её, Настасью, будет слушать?
Толпа брагу пил, мёд кушал.

Но богатырь всё но вернулся.
Николай умом перевернулся,
Забава Путятична в рёв,
а Настя милая — безграмотный разберёшь:
то ли плачет, то ли смеётся.
Все ж таки жёнам больше всех достаётся,
когда у мужчин веселье:
кампания или глупо похмелье.

Вот и сказке нашей КОНЕЦ.
А твоя милость знай теперь, что есть гонец
между небом и землей —
королевич Бова моего!

Содержание 2

Баба Яга на Луне и Илья Муромец

  • 25.02.2017 04:39

бабаяга

Патрон 1. Начало сказки

Я выхожу на сцену и начинаю оглашать сказку про бабу Ягу. А там сидят гусельники развесёлые, песни поют. Моё рачительность переключается на гусельников и на себя любимую. Я говорю:

— Ай ваша сестра, гусельники развесёлые,
слушайте сказы печальные,
сказы веские,
о томище как ни жена, ни невестка я,
а бедняжка и мухи садовой безлюдный (=малолюдный) забидела,
человека не убила, не обидела,
тихо, бестревожно жила, никого не трогала,
ходила лишь огородами,
ни с кем ни во веки веков не ругалась,
в руки врагам не давалась,
имя своё безвыгодный позорила
и соседей не бранила, не корила.

Но вследствие этого-то муж меня бросил,
а любовник характер не сносил,
убежала ото меня даже собака,
и с царём не нуждалась я в драке,
симпатия сам со мною подрался,
как залез, так и далеко не сдался.

Вот сижу брюхатая, маюсь,
жду царевича и улыбаюсь.
А ваша милость, гусельники, мимо ходите!
Проклятая я, аль не видите?

Гусельники плюют сверху пол и уходят, освобождая сцену. Я, оставшись наедине со зрителями, вещую:
— Небывальщина сказке рознь, а эта берёт начало
из другой «Как богатыри сверху Москву ходили», читай её сначала.

Глава 2. Тетенька Яга на Луне встречает старых своих приятелей

Что закинул Илья Муромец бабу Ягу на Луну,
где-то она там и лежит ни гу-гу.
Ан в помине (заводе) нет, зашевелилась,
собрала косточки, разговорилась
матершиной да проклятиями
в сторону богатырей и Настасии.

Так как бы бабушка ни плевалась,
над ней эфир само насмехалось:
одиноко вокруг и пусто,
ни волчьей ягоды, ни капусты,
ни избушки в курьих ножках.

Села бабка: «Хочу морошки!»
Но ни морошки, ни лебеды,
ни ягеля, ни куриной тебе слепоты.

Как видим бабе Яге тоскливо,
окинула взглядом блудливым
она междупутье Луны:
«Пить охота!» Но до воды
надо грясти куда-то.

Шмыгнула носом крючковатым,
проглотила водорода
и попёрлась пехотой
значительно злые глаза глядели:
океаны лунные, мели
и неглубокие кратеры.
Словно же они там прятали?

А скрывали они Хлыща,
разбойничка Кыша и Малыша
ростом с гору:
тетуня сидят, едят помидоры
да в картишки играют.

Бабка в шоке, возлюбленная шныряет
к старым своим дружкам:
— Здрасьте, родимые, вам!

Разбойники: — Годик который
на нашем дворе, бабуся?
— Тебя каким ветром, Ягуся?

— Меня семо забросил Илья.
А год какой? Не помню сама.
Вас должны же быть в аду.
Где мы? Никак без- пойму!

— Гы-гы-гы! — ржут детины. —
Мы мертвы, да мы с тобой духи! — и вынули
большую книгу амбарну,
открыли. — Вот печечка, байна
и домик на курьих ножках,
а это Микулы сошка.
Си, так, а где ты, Ягуся?
Вот, лежишь кверху пузом
нате той стороне Луны. Чи сдохла?

— Да нет, стою, никак не усохла.

— Ты дух! — ржут детины. —
Лови помидор! — Кыш кинул
овощем в бабку Ёжку.

Застрял помидорчик: немножко
повисел в её тонком теле,
на пыль опустился и двинул
в середку планетки куда-то.

У бабушки ножки ватны
сразу стали. Грымза
слюну проглотила: — Сухо!

Села в кратер прямо
и провалилась, вроде (бы) в яму:
пролетела насквозь Луну,
вернулась к телу своему.

Посмотрела бери себя:
вся распластана она.
И заплакала горько-прегорько.

Така у тебя в данный момент долька!
Летай и не думай плохо.
Охай, ведьма, безвыгодный охай,
а кончилось твоё время —
размозжил богатырь тебе черепица!

Глава 3. Баба Яга и приятели просят Духа степного о новых телах

А миг было такое:
прошлое встало стеною,
а будущее не пришло;
а как же зло, говорят, умерло
и не воскреснет боле.

Нынче летает получи воле
Дух степной и голодный,
ищет уродство в природе.
Для корявое деревце смотрит,
порядки свои наводит:
пригнёт кроме больше к земле
это дерево, а по весне,
в три погибели скрутит,
в хлыст душу гнилую запустит,
и воскресит злой каликой перехожей,
та маловыгодный кланяется прохожим,
лишь в спины кидает проклятия.
Думаю, ваша сестра таких знаете.

А баба Яга, на беду,
знала о Духе степном. В дуду
старушечка тяжело подула
(и откуда она её она вынула?)
да Ретивое степной громко позвала:
— Всемогущий, мне тело надо!

Параклет прилетел и вынул
волшебную книгу: «Вымя
есть для тебя коровье,
вестись тебе, ведьма, тёлкой!»

— С тёлки немного толку,
найди предпочтительнее бабу Ольгу,
да чтоб девкой была брюхата.
Мои дух в её плод и впечатай!

Возмутились разбойнички дюже,
заголосили слаженно:
— Ах, ты старая, хитрая бабка,
мы тоже хотим в дитятки,
в малышей-крепышей побойчее,
найди нам, Банник, матерь скорее!

Вздохнул Дух, на Землю спустился,
облетел её три раза. Прибился
к самой убогой хате:
через некоторое время три брата родных и матерь
брюхатая, вроде, девкой;
родитель в могиле, и древко
из старого мужнего платья
развевается. «Эх, сдернуть бы!» —
шепнул Дух степной и обратно.

Схватил разбойничков в охапку
и летит, их крошечку ли не душит —
к хатке земной спешит.
Подлетел к пирушка хате и выдохнул:
мёртвых разбойников выпустил
в головы сирым младенцам.

Ой ли? держись, мать, теперь не деться
тебе никуда ото зла!
В дом твой пришла беда.

Глава 4. Василька Буслаев увозит дурных деток в лес

Ой беда, несчастье, беда!
Летит, свистит сковорода:
сынки в вышибалу играют,
со всей дури что вдарят
по соседским мальчишкам!
Дух с них и вышел.

И пошла дурная признание
от края деревни до края:
«Во дворе у Ольги
три чертёнка и Лёлька
рюмка, но злая:
то кричит, то ругает
страшным голосом матухна.»
Народ пошёл знахаря звать.

Вот знахарь Егор
к вдове припёр
травы ещё бы лампадку
в её хромую хатку.
Подул, пошептал,
злых духов, словно бы, изгнал
и удалился далеко,
аж в соседнее село,
идеже и сгинул.
Никто его боле не видел.

А Кыш, Пустышка, Малыш подрастали,
имена свои взад верстали.
Даже «бабушка Яга»
говорила, что такое? она
не девка Лёлька,
а бабка Ёжка и только!

Их матуля Ольга
терпела это недолго:
собрала котомку да чтоб духу твоего здесь не было со двора,
добралась до монастыря
и постриглась в монахини.

А (дитя её мордяхами
дел в деревне наделали:
убивали, грабили. Хотя уделал их
Василий Буслаев с дружиной:
проезжал, было, мимо дьявол,
да кликнули мужики воеводушку на подмогу.

И помог тогда! Гадёнышей кинул в подводу
да в тайгу непролазну увёз,
после этого и бросил их. Лес
закряхтел, зашумел, застонал,
когда атлет уезжал.

Но Василий всё же уехал —
куча подвигов впереди! Брехал
народность о коих исправно:
«Экий Буслаев славный!»

Глава 5. Неравноценный. Ant. равный бой мужиков с разбойниками

А разбойникам пришлось в лесу обосноваться.
Избу разбираться — это не драться!
Но у бабки помощников куча,
Вотан другого могуче!

Избу срубили. Баньку поставили,
грибников в ней уваривали
верно редких калик перехожих.
Разбоями тешились тоже.

Пошла туточки дурная слава
от края земли до края
о Кыше, Хлыще, Малыше
пусть будет так злющей бабе Яге.

До жути народ их боялся,
в тайгу подобный не совался,
хоть и ягода нужна, и пушнина,
да друг — возводить домины.
Род людской совсем загибается.

Мужик плачет: — Доколе робеть
мы будем, как холопы?
Надо леших прихлопнуть!

Кончено так решено,
в лес пойдёт одно звено,
а второе послужит прикрытием:
— Кубарка, вилы тащите!

И пошли мужики рядами,
в руках топоры и знамя
из старой отцовской рубахи.
Вот ходи, размахивай —
возле на адовых деток!

Услышали хруст веток
Кыш, Хлыш, Малец да баба Яга,
берут с поленницы дрова
и идут в крестьян в наступление.

/ Всё, закончилось стихотворение.
Ан нет, пошутила. /

Битва шёл с невиданной силой!
Матерились с утра до утра:
полки мужичья на демонов шла.

Но всё хорошо кончается
едва только у тех, кто шатается
по боям да пирищам княжьим.

— Мало-: неграмотный, это усё не у наших!

А нашу мужичью силу
адски быстро свалила
та мала разбойничья рать.
Пахать бы мужам и работать до седьмого пота!
Ан нет, по кустам валяются.

«Чи живы», чи мертвы»?» — разбирается
с ними кобыла Яга.
Печь в красен жар вошла!

Ну вот,
вторично беден сельский род.
Где брать подмогу
на неугодных богу?

Корифей 6. Крестьяне просят Василия Буслаева спасти мир

Пригорюнились сельчане, обиделись,
трёх прихвостней возненавидели,
а также злыдню Ягусю.

Лишних) вспомнила знахарка Дуся
о русских могучих богатырях:
— Васятка Буслаев получи и распишись днях
опять с дружиной проскакивал,
мечом булатным размахивал,
бахвалился: на гумне — ни снопа ему равных!
Гутарил, что подвигов славных
у него, ой, завались,
всё проверено.

Спохватился народ,
в Новгород прёт —
кланяться, челобитничать,
Василя Буслая в помощь звать.

А тот в Новгороде сидит, бражничает,
медами сладкими стольничает,
пусть будет так купцам с похмелья морды бьёт.
Молва ходит: «Чёрт Буслая мало-: неграмотный берёт!»

Народ не чёрт
и в «чёт-нечет»
играть безграмотный умеет,
с лишь сохою легонько огреет.

Но тут деятельность тонкое,
в ноги кинулись, звонкими
голосами зовут-взывают,
к совести Буслая призывают:
— Твоя милость поди, богатырь, да во буйный лес,
там старушка Злюка, её надо известь!

А Василь ни мят, ни клят;
попыхтел, побурчал, оторвал специфичный взгляд
от мёда сладкого, пива пенного,
поднялся и сказал: — Полно пленная
ваша ведьма Яга да её друзья,
возвышенный я не я, иль хата не моя!

— Ну уж хаты твоей незапамятных) времён след простыл, —
народ откланялся, отошёл, остыл.

Глава 7. Василёк Буслаев во второй раз пытается спасти мир ото зла

Собрался Вася, поскакал в тёмный лес;
знал отвали, сам братву туда завёз.
Нашёл избу на курьих ножках,
слез с коня, договорились в сапожках.

Распахнул дверь дубовую и заходит.
Глядь, а по горнице лебёдушкою ходит
валькирия краса: длинны, чёрны волоса;
песни поёт заморские,
пословицы сыпет хлёсткие
(само собой) разумеется брагу пьяную варит,
сама пьёт и крепость её хвалит.

Так про Буслаева слава дурная
не зря ходит, брага хмельная
жутко на глаз ложится
Воеводушка пьёт, дивится
какой сфера вокруг стал красивый:
солнце, поле, кобылы сивы
скачут, скачут и скачут,
какую-так тайну прячут.

И пошёл за ними Василий,
зовёт кобыл. Небом синим
его с головой накрывает.
Упал мифический. В сарае
заперла его бабка.

И к дружине выходит, сладко
зовёт тутти войско обедать,
мол, надо бы ей поведать
некую страшную тайну:
— Входите, соколики, знаю
одно верное оружие
как получить наследство
из Московской де казны.
В будка идите, там волшебные сумы.
В них желаньице шепните
и казну «за так» получайте!

Ох, ты глянь на эти рожи,
совесть их ни в малейшей степени не гложет:
молодцев чи хлопцев бравых
кучеря-кучеря-кучерявых.

Заходят они в избушку,
кланяются старушке
и в большущие сумы
суют длинные носы.

Старуха сумочки связала,
села сверху и сказала:
— Кто на чужое позарится,
ото того природа избавится!

И печь топить приказывает
Малышу, Кышу. Обязывает
Хлыща волочить воинов к баньке:
— Закатаем их на зиму в банки!

Голова 8. Илья Муромец снова закидывает бабу Ягу для Луну

Но сказка была б не сказкой,
если б нечистый дух в ней не лазил.
Говорит он Яге: «Погоди,
безлюдный (=малолюдный) уваривай хлопцев, беги
бабуся скорее отсюда,
Илья Муромец едет доколь.»

— Покуда — это куда?

«Едет Илья сюда,
шеломом своим потряхивает,
копьём булатным размахивает,
говорит, кое-что закинет ведьму
на Луну иль отдаст медведям
сверху жуткое поругание:
на съедение и обгладание!»

Испугалась старушка:
— Илюшенька едет, неужто?

А то как же, да, богатырь наш ехал,
за версту его слышно, брехал:
— Вотан я на свете воин,
(кто же с этим поспорит?)
Вотан я храбрец на свете!
Эге-гей, могучий ветер,
разнеси эту благовещение по свету,
лучше Илюшеньки нету
богатыря на вотчинах русских!

Ветру прелюдий) стало грустно:
«Не на пиру ты, Илья,
в лесу бахвалишься безрезультатно.
Ну кому это надо: лисам
или полёвкам мышам?
А товарищи твои в беде.
Поспешай-ка к бабе Яге,
та хочет сварить былинных:
Василя Буслая с дружиной;
закрыла симпатия их в амбаре,
скоро в печурку потянет.»

Натянул поводья Иляха:
— Да я, де, буду не я,
ежели не подсоблю;
скачи, Савраска, друже спасу!

И калёной стрелой помчался!
А кто б на пути ни встречался,
сёк, рубил хотя (бы) не глядя.
Сколько ж калик прохожих погадил!

Прискакал свой воин к избушке:
ни разбойников там, ни старушки,
не более баня красна кипятится.
Илья туда! Там свариться
успели бы храбрецы,
а Муромец опрокинул котлы
и вытащил еле живых.

Каждому дал лещадь дых:
— Не слушай нечисту силу,
не ведись бери слова красивы,
эх, бесстыжие ваши рожи,
а ну вставайте бери ножки!

Но дружинушка пала,
сопела, не вставала.
Оставил Илюша их туточки, а
сам поскакал покуда.
И пока нечисть искал,
забыл, до тех пор покуда скакал?

Надышался он зелья,
что в бане варилось. С похмелья
слез с коня атлет и в поле —
ловить бабочек. Вскоре
голос услышал с неба:
«Илья, Вотан ты на свете
такой распрекрасный воин;
жаль, получай голову болен!» —
и смех покатился протяжный.

С Муромца пот сошёл хоть выжми.
Сивка верная друга боднула,
в бока его больно лягнула
и говорит: «Хозяин,
ну-кась отсюда слиняем,
мы ведь ведьму искали;
знаю идеже она, поскакали!»

Очнулся Муромец Илья,
вскочил на сивого коня
и вслед за бабкой вдогонку!
Лишь стучали звонко
у бегущей лошади хлебогрызка —
богатырь натянул подпругу.

Ох, и долго они рыскали,
хотя всё-таки выискали
лежанку бабы Яги.
Вот Колдунья, а с ней хмыри
суп из мухоморов суп варят,
самочки едят, похлёбку хвалят.

Ой да, старый казак Илюха Муромец,
ты приехал в тёмный бор, конечно, с Мурома;
истинно и подвигов у тебя тьма-тьмущая!
Но гляди, сидит Ягуща в подземное царство не спущена.

Достаёт богатырь палицу могучую,
и идёт ей бичевать да ноги скручивать
у разбойничков окаянных,
у брательничков самозваных.
Словно скрутил их всех, так размахнулся,
закинул на Луну, отнюдь не промахнулся,
и бабу Ягу туда же.

— Отродясь я не видал рож плоше! —
плюнул Муромец в костёр, суп вылил
и волшебное зеркальце вынул,
посмотрел возьми поверхность Луны:
там летают четыре души,
призывают кого-так, вроде,
но этот кто-то к ним не приходит.
Отнюдь не приходит он и не надо.

Век за веком уходит куда-нибудь-то.
О Яге больше слухи не ходят.
Лишь вдоль улицам калики бродят
и нечисть всякую поминают,
да о томик, как Буслаев скакает
и народ зачем-то всё топчет,
а Илюша Муромец ропщет
и спасает мiровая тридцать три раза,
потому как он боится сглаза
ведьмы бабы Яги.

/ И твоя милость себя береги,
не ходи в болота далёко,
говорят, засим не только осока… /

Глава 9. Конец сказки

Да тут наша сказка кончается. На сцену возвращаются гусельники развесёлые и начинают сказы сказывать с песнями безусловно прибаутками. Моё внимание снова переключается на себя любимую и получай гусельников развесёлых:

— Ай вы, гусельники развесёлые,
пошто рослый рассказ держите,
зачем народу честному душу травите,
о нежели сказы сказываете,
на какую тему песни поёте?

«Да без- стой ты тут, девица красная,
отвратными помадами напомаженная,
белилами веснушки прикрывшая,
вопросы глупые задающая,
сказы сказывать мешаешь!»

— По образу же я вам сказы сказывать мешаю,
когда вы ни фр о других не обронили,
а всё обо мне да об мне.
Да, я девушка хорошая:
и дома прибраться, и по воду поссать,
а ещё и вышивать умею гладью, и крестом.
А хотите, я вам спляшу?

«Ой глава, наша голова,
и зачем же баба бабу родила?
Фактически покою нет от их языка
со свету сживающего!»

Обиделась я, красна щелка,
развернулась и ушла.
Но гусельники развесёлые
ещё долго пели о хлоп русских,
об языках их злющих
да характерах вредных.
А об нежели им ещё петь, мужикам то старым?

Забава Путятична и змей Горыныч

  • 09.02.2017 08:28

261

Вступление

То что свято, то и клято.
А у нас бока намяты
рядом любых наших словах, —
на то царский был декрет.

Во стольном граде, сто раз оболганном, в Московии далёкой, из-за церквями белокаменными да за крепостями оборонными, жил да что вы правил, на троне восседал царь-государь Николай Хоробрый, самоуправец великий, но дюже добрый: народу поблажку давал, а возьми родных детях отрывался. И была у царя супружница — молодая королева свет Забава Путятична красоты неписаной, роду княжеского, да с каких краёв — никто не помнил, а может и помнить было неважный (=маловажный) велено.

Глава 1. О том, как Забава Путятична долеталась

И шлюх пошёл по всей земле великой
о красоте её дикой:
так ли птица Забавушка, то ли дева?
Но видели, во вкусе летела
она над златыми церквями
да махала руками-крылами.

Автор царю челобитную били:
— Голубушку чуть не прибили.
Приструни, Николаша, бабу,
по-над церквами летать не надо!

Государь отвечал на сие:
— Наложил на полёты б я вето,
да как же бабе прикажешь?
Осерчает, позднее не ляжешь
с ней в супружеско ложе,
она же тебя и сгложет.

Вишь так и текли нескладно
дела в государстве. Ладно
было исключительно за морем,
но и там брехали: «Мы в горе!»

Как бы то ни было, и у нас всё налаживалось.
Забава летать отваживалась
не надо златыми церквями,
а близёхонькими лесами.
Обернётся в лебедя белого
и кружит, кружит. «Ух смелая! —
дивились возьми пашне крестьяне. —
Мы б так хотели и сами.»

Но им витать бояре запрещали;
розгами, плетью стращали
и говорили строго:
— Побойтесь, холопы, бога!

Холопы бога привычны чёрт ладана,
он не давал им браться
ни за потес, ни за палку.
Вот и ходи, не алкай,
верно спину гни ниже и ниже.
Не нами, то бишь, насижен
что-то вроде купеческий, барский,
княжий род и конечно, царский.

Нет, оно так оно — оно!
Но если есть в светлице окно,
ведь сиганёт в него баба, как кошка,
полетает ведьмой чуть,
да домой непременно вернётся.

А что делать то остаётся
мужу старому? У моря погоды
да в супружеском ложе вздыхать.

Ну вот и забрезжил свет,
а её проклятой всё нет.
Кряхтит Николай, одевается,
получи и распишись царски дела сбирается
да поругивает жену:
«Не пущу её пуще одну!»

Ну «пущу не пущу» — на то царская приволье.
А наша мужицкая доля —
по горкам бегать,
царевну гамкать.

Но в руки та не даётся.
Поди, ведьмой по-над нами смеётся,
сидя где-нибудь под кусточком?
Оббегали наш брат все кочки,
но не сыскали девку.

Царь зовёт бояр получай спевку
да спрашивает строго:
— Где моя недотрога?

— Сокровища) нет, — говорят. — Не знаем.
Чёрта послали, шукает.

Пиршество затеяли, ждут чёрта.
Тот пришёл через год: «До полоса
в лесу ёлок колючих и елей!»

Бояре выпили с горя, поели
будто песни запели протяжные.

Посол грамоту пишет бумажную
нате заставушку богатырскую:
«Так и так, мол, силу Добрынскую
нам п(р)очувствовать бы надо.
Пропала царская отрада —
Забава Путятична легкомысленна.
Долеталась птичечка, видимо.
Приходи, Добрынюшка, давно Москвы-реки,
деву-лебедь ты поищи, спаси.
/ Надир, подпись стоит Николашина, /
а кто писарь — не спрашивай!»

Свистнули голубушка могучего самого,
на хвост повесили грамотку сальную
и прежде Киева-града спровадили.
Чёрт хмельной говорил: «Не чему нечего удивляться бы!»

Но дело сделано, сотоварищи.
Пока голубь летел давно градищи,
мы по болотам рыскали,
русалок за сиськи тискали
да допрашивали их строго:
— Где царская недотыка?

Результат на выходе был отрицательный:
русалки плодились, и богоматери,
нате иконках не помогали.
Малыши русалочьи подрастали
и шли дружиной для огороды:
«Хотим здесь обустроить болото!»

От вестей таких ты да я заскучали,
пили, ели, Добрынюшку ждали,
а отцовство признавать безлюдный (=малолюдный) хотели:
дескать, зачатие не в постели.

Николай хотел было тронуться,
но квасу выпил, в молодого обернулся
и издал такой повеление:
«На русалок, мужик, не лазь!
К водяному тоже никак не стоит соваться,
а с детями родными грех драться.
А посему, дружину русалочью вяжем
(артиллерия царское обяжем),
на корабелы чёрные сажаем
да в области рекам могучим сплавляем
до самого синего океана,
вслед за тем их в пучину морскую окунаем,
и пущай живут на дне, по образу челядь.»

Делать нечего, оковушки надели
на водяных и русалок,
в трюмы несчастных затолкали,
а как же спустили по Москве-реке и далее.
И больше не видали наша сестра
ни корабел наших чёрных,
ни русалок, ни водяных, ни струна.
Корабельщиков до дому ждать устали,
а потом рукой махнули и слагали
былины, вот именно сказки об этом.

А 1113-ым летом
Добрыня пришёл, безлюдный (=малолюдный) запылился,
пыль столбом стояла, матерился:
— Говорите, вы на) этом месте бабу потеряли
Забаву свет Путятичну? Слыхали.
Князь Владеть миром в Киеве гневится,
племянница она ему, а вам — царица.
Ужель ладно, горе ваше я поправлю,
найду ту ведьму али навью,
которая украла лебедь-птицу.
Нам ли с нечистью безвыгодный биться!

Глава 2. Добрыня Никитич едет на поиски царицы

И после этого пира почёстного
(не отправлять же Добрыню голодного),
как-нибудь потом застолий могучих,
пошёл богатырь, как туча,
на сооружение, на поля, на болота:
— Ну держись этот который-то,
вор, разбойник, паскуда!
Я еду покуда.

А пока мифический ехал,
ворон чёрный не брехал,
наблюдая с вершины сосны:
в какую но сторону шли
богатырские ноги
в сафьяновой обуви?
И взмахнув крылом,
полетел безвыгодный к себе в дом,
а на Сорочинскую гору,
до самого дальнего бору.

После того в глубокой пещере,
за каменной дверью
сидит змей Горыныч о семи головах,
семи пылкость во ртах,
два волшебных крыла и лапы —
дев красных пригребать к рукам!

Как нахапается дев,
так и тянет их во чрев,
переварит и паки на охоту.
На земле было б больше народу,
разве б не этот змей.
А сколько он сжёг кораблей!
/ Хотя это история долгая. /

Царица Забава невольная
в подземелье у аспид томится.
Горыныч добычей гордится,
обхаживает Путятичну,
замуж зовёт, поглаживает,
кормит яблочками наливными
также булочками заварными,
а где их ворует — не сказывает.

Забавушка животине отказывает,
замуж трогаться не хочет.

Змей судьбу плохую пророчит
на всю Рассею могучую:
«Спалю целиком! Получше ты
подумай, девица, да крепко.
Зачем тебе считаться с чем это?
Ни изб, ни детей, ни пехоты,
ни торговли купчей, охоты.
Едва пустое выжженное поле.
От татар вам мало словно ли горя?»

А пока Забава раздумывала,
чёрный ворон клюнул его,
дракона злого, из-за ухо:
«И на тебя нашлась проруха —
удалой Добрынюшка едет,
буйной головушкой бредит:
зарублю ту ведьму иль навью,
что украла племянницу княжью!»

Сощурился Горыныч, усмехнулся,
в бабу Ягу обернулся:
«Коли хочет Никитич бабу,
стало быть, с Ягой поладит», —
и юркнул в тёмны леса.

Добрыню же кобыла несла
вот именно говорила:
«Чую, хозяин, я силу
нечистую, вон в том лесочке.»

— Да, пошла! — богатырь по кочкам
в сторону прёт другую,
безграмотный на гору Сорочинскую, а в гнилую
сахалинскую гиблую долину,
/ идеже я, как писатель, сгину
и никто меня не найдёт /.
Гляди туда конь Добрыню несёт.

Глава 3. Змей Горыныч заманивает Добрыню получи и распишись Сахалин

Ай леса в той долине тёмные,
но звери вслед за этим ходят гордые,
непокорные, на люд не похожие,
с в (высшей степени гадкими рожами.
Если медведь, то обязательно людоедище;
буде козёл, то вреднище;
а ежели заяц с белкой,
то язва от них самый мелкий:
всю траву да орехи сожрали —
редколесье голый стоит, в печали.

Вот в эти степи богатырь и въехал.
Для ветке ворон не брехал.
В народ в селениях не баловался,
а у моря сидел и каялся
о томишко, что рыбу всю они повытягали,
стало нечего лакомиться. Выли теперь
и старые времена поминали,
о том как за морю гуляли
киты могучие, да из-за тучи
Демиург выглядывал робко.

— БОГатырь? — Не, холоп тот!
— Какой Поленица, как наши?
— Наши то краше:
деревенски мужики
и сильны, пусть будет так и умны!
— Нет, тот повыше,
чуть поболее крыши!
— Емеля, он как гора,
я видел сам БОГАтыря!

— Да следовать что вы БОГАтыря ругаете?
Сами, поди, не знаете,
шеломом возлюбленный достаёт до солнца могучего,
головой расшибает тучу вслед за тучею,
ногами стоит на обоих китах,
а хвост третьего держит в руках!
Вона на третьем то киту
я с вами, братья и плыву!

Тёрли, тёрли рыбаки
домашние шапки: — Мужики,
уж больно мудрёно,
то ли емеля нескладёно.
Наш кит, получается, самый большой?
Почему а не виден БОГатырешка твой?

— Потому БОГатырь и не виден,
трудящиеся массы его сильно обидел:
сидят люди на китах,
ловят рыбу всю без исключения,
а БОГатырю уже кушать нечего.

Вот так с байками и предтечами
сахалинцы у моря рыбачили
и невыгодный ведали, и не бачили,
как история начиналась другая
для огромную рыбу-карась.
/ Вот это про нас! /

Же как бы мужик ни баил,
а Добрыня по небушку вдарил,
и получай остров-рыбу спустился.
Народ в ужасе: — БОГ воротился!

— Также не бог я, а богатырь!

— Вот мы о том и говорим.
Хотим, БОГатырешка, рыбки,
при всем том мы сами хилы яки хлипки.
Сколько б неводы наши ни бились,
они не долее чем тиной умылись.
Ты б пошёл, взлохматил море синее,
к берегу рыбёшку и прибило бы.

Вздохнул саятогор, но сделал
всё что мужланы хотели:
взбаламутил дьявол море синее,
шторм поднял, да сильно так!

Затопило волной долину,
под своей смоковницей затопило, овины,
медведей, белок и зайцев,
да жителей местных нанайцев.

А как бы волна схлынула,
так долина гнилая и вымерла:
стоит чёрная согласен пустая.

Никитич что делать — не знает.
Ни людей, ни рыбы, ни сооружение.
— Куды ж это влез я? —
стоит добродей, чешет «репу».

— Алло, вляпался ты крепко! —
слышен голос с болота.

— Кому единаче тут охота?

Со всех сторон хороша,
выходит женщина Яга:
— Одна я в тундре осталась,
так как мудрая, мало-: неграмотный якшалась
с людями, зверями. Всё лесом…
А какой у тебя увлеченность тут?

— Я, бабулечка, тоже не сдался,
с чертями срамными дрался.
Также сам народу погубил, ой, немерено!
Как жить теперя ми?
А ищу я Забаву Путятичну,
жену царскую. «Пасечник»
нашёлся нате нашу «пчёлку»:
уволок её далече за ёлку.
Безделица ты о том не слыхала?

— Знаю, рыцарь, я об этом. Прилетала
медуза-лебедь, сидит в Озёрском,
плавает в водах холодных
моря Охотского, стонет:
ведь слезу, то перо уронит.
Говорит, что летать безграмотный может,
изнутри её черви гложут.

Помутнело в глазах у Добрыни:
— Допустим бабка, — промолвил былинный
и бегом к Охотскому морю. —
Горе какое, несчастье!

Глава 4. Горыныч кидает Добрыню в море

А бабка без (слов (дальних стала змеем.
И полетел змей Добрыни быстрее!
Присел спирт на камни прибрежные,
морду сменил на вежливую
и обернулся девушкой-птицей.
Неужто как в такую не влюбиться?

Никитич к берегу подходит,
радостно на девицу смотрит
и почти что зовёт её замуж:
— Твоя милость бы это, до дому пошла б уж,
Николаша тя ждёт, никак не дождётся! —
а у самого сердечечко бьётся.

Опустила очи дивчина:
— Ох, служака милый,
не люб мне больше муж любимый,
я сгораю по части Добрыне!

А Добрыня парень честный,
растаял при виде невесты,
губу толстую отвесил,
беззаконие велик на чаше взвесил,
и полез с объятиями жаркими
получи и распишись Забавушку. А та из жалкой
вдруг превратилась в дракона,
жаром дышит, со рта вони!

— Пришла, былинничек, твоя последний час! —
Горыныч цап когтями, волочёт в пучину
добра молодца получи и распишись свет не поглядевшего,
удалого храбреца бездетного.

И кидает гад Добрыню в море синее.
Тонет богатырь. Картина дивная
накануне глазами вдруг ему открылась —
это водное царство просилось
лично в лёгкие богатырские:
вокруг всё зелёное, склизкое,
чудны морское сено и рыбы;
караси-иваси, как грибы,
по дну пешеходят хвостами.

Гляди они то Добрыню подобрали
и вынесли на поверхность.
Только до брега далеко. Ай, ехал
мимо рыба-головач великан.
Он воеводушку взял
да на спину свою забросил.

А т. е. забросил, так и загундосил:
«Гой еси, Добрынюшка победоносный,
твоя милость избавь меня от отбросов:
на моей спине народец поселился
страсть как нехороший, расплодился,
сеет, жнёт да пашет —
кожу мою лопатит.
Ото боли и жить мне тяжко.
Скинь их в море, вояжка!»

Вздохнул редедя, огляделся,
да уж, некуда деться:
сараи, дома и пашни,
люд песни поёт также квасит
капусту в огромных бочках;
сети ставят и бродят
рыбку большую ага малую,
солят, сушат да жарят её.
Весело живут, приставки не- накладно.

Разозлился Добрынюшка: — Ладно,
помогу я тебе, рыба-левиафан,
только ты меня сумей благодарить:
довези до Москвы, раньше столицы.
Мне оттуда надобно пуститься,
сызнова да в соответствии с ново,
на поиски нашей пановы,
племянницы князя Владимира.

И меч-кладенец булатен вынул он,
но вовремя остановился —
мысль вершина пронзила. Не поленился
богатырь, взошёл на гору
вот именно как закричит: — Который
год вы сидите на рыбе?
Вас ж не люди, а грибы!
Не мешайте жить животине.
Знаю я островок в пучине,
формами он, как рыба.
Вот на нём вас плодиться и треба!

Развернул Добрыня кита
туда, где всё-таки смыла волна,
и поплыли они к Сахалину,
там уже прорастала полынью
землишка после цунами,
а последние нивхи не знали
какая их ждёт горе(сть):
люд дурной плывёт сюда,
чтоб раскинуть свои шатры.
/ Айны, сие случайно не вы? /

Но такова была сила природы:
кашалот с людьми уже на подходе,
близёхонько к берегу пристаёт.
Люди на сушу идёт
и дивится долго:
«Как же этак? Есть реки, и ёлки
растут особенно смело,
а фонтанов недостает. Не умеем
жить мы в таких условиях!»

Но горбач покинул уже акваторию,
ушёл в Атлантический океан,
коня богатырского подобрав.
А Удалой махал им руками обеими:
— Да ладно вам, словно из дерева сделано,
то и крепче намного!
Хотя, спросите об этом у бога.

Целый век ли коротко, рыба-кит плыла,
но до моря Белого, напоследках, дошла.
Простилась со спасителем и в обратный путь —
от народа глупого отлежаться.

Глава 5. Добрыня в гостях у деда Мороза и бабы Яги

А Удалой в Архангельске попировав
дня эдак три, пустился вплавь
за реке Двине Северной,
на лодочке беленькой.

Доплыл возлюбленный до Устюга Великого.
Потянуло в леса дикие
его кобылу верную,
та чует свирепо, проверено!

Доскакали они до избушки,
заходят внутрь, с те заячьи ушки
дрожат и трясутся от страха.
Золотом шита рубаха
висит, дожидаясь хозяина.

— Неужто дом боярина? —
богатырь светёлку обходит,
в раскалённую баньку заходит.
Мужичок странный в бане парится,
белый, как лунь; махается
вениками еловыми.
Белки в кадушки дубовые
подливают воду горячую.

«Мужик Забавушку прячет!» —
подумал детинушка наш милый.
— Тук-тук, тут дева-птица неважный (=маловажный) проходила?

Дед Мороз (а это был он)
немало был удивлён:
— Сие ж ветром каким надуло
былинничка? Что ли уснула
изумительный дворе охрана моя?
Пойду, вспугну медведя`!

— Медведя` подчинить. Ant. освободить бы надо,
но зима на улице, и засада
в берлоге медвежьей особая:
приставки не- страшна вам дружина хоробрая!

Усмехнулся Мороз: — Верно чуешь,
с тобой, гляжу, приставки не- забалуешь.
Ну проходи, добрый витязь, омойся.
А в тёмну тайгу безлюдный (=малолюдный) суйся,
там баба Яга живая,
она таких, по образу ты, валит
целыми батальонами,
с друже своими злобными!

— Что-то около вот кто спёр царёву птицу! —
не на шутку Удалой гневится.
Но однако
разделся, помылся и в драку
не поспешил дернуть,
а остался есть и бахвалиться.
Отдыхал богатырь так неделю.
Сейчас брюхо наел он
такое же, как у Мороза.

Малограмотный выдержал дед: — Воевода,
не пора ль тебе в дис пуститься?
А то царь, поди, матерится!

Делать нечего, нуждаться ехать.
Хорошо прибаутки брехать
за столом со свежесваренным пивом,
хотя не от хмеля воин красивый,
а от подвигов ратных.

Взял Добрынюшка экскалибур булатен,
надел кольчугу железную,
пришпорил кобылу верную
и в тёмны сооружение галопом!

Допылил бы он так до Европы,
верно на избу Яги наткнулся.
Шпионом хитрым обернулся
и почесали на разведку.

Но ворон уж карчет на ветке,
бабу Ягу призывая.
Появилась старочка кривая,
будто выросла из-под земли:
— Нос, голуба, подбери!
Тебе чего от бабушки надо?

— Я, бабуля, мало-: неграмотный ради награды,
а пекусь о спасении жизни.
Забаву Путятичну, знаешь ли ли,
злая сила, кажись, прибрала.
Ты деву-птицу неважный (=маловажный) видала,
чи сама её съела в обедню?
Хоть идеже косточки закопала, поведай!

И тычет в бабулю палкой:
не Горыныч ли сие? — Жалко
было бы съесть девицу,
чернавка самой сгодится, —
отвечает служивому труболетка. —
Слезай с коня, пообедай,
в баньке моей помойся,
кваску попей, спрячь рога.

Беспокойно стало служаке,
вспомнил он богатырские драки —
последствия её гостеприимства.

— Далеко не пора ли тебе жениться? —
вдруг ласковой стала Колдунья
и в избушку свою пошла. —
Сейчас покажу тебе девку,
красивше нет! Та знает припевки
все, каки есть получи свете,
и лик её дюже светел.

Вошла в избу, как видим девкой,
краше нет! И поёт припевки
все, каки уминать на свете.

Никитич нарвал букетик
цветов, что росли недалеко дома,
и дарит девице, влюблённый.
Та ведёт его в опочивальню,
срывает рубашечку сальную
несомненно в шею вгрызается грубо:
без меча былинного рубит!

Вожак 6. Сивка и старичок спасают богатыря от смерти

Вышел вонь из воина. Ан нет, остался.
Дух, он знает что-то-то, он не сдался.
А Добрыня мёртвый на полатях
лежит бездыханный. И тратит
Царь Небесный на небе свои силы:
в Сивку вдул видение, чисто милый
хозяин её умирает.

Фыркнула кобыла: «Чёрт тетюха знает
что творится на белом свете!» —
с разбегу рушит вилла, берёт за плечи
Добрыню да на спину свою поднимает,
и что есть мочи из леса! Чёрт те знает
что в нашей сказке происходит.

Старичок бери дорогу выходит
и тормозит кобылу:
— Чего развалился, милый? —
поит воеводу водицей.

«Чи инициативный?» — конь матерится,
обещает затоптать бабку Ёжку.

— Эх, Саврас-матрёшка,
не тебе тягаться с Ягою,
её Муромец на живую руку накроет!
А ты скачи на гору Сорочинску,
там в пещере Весёлая томится,
змей Горыныч её сторожит.

Тут Никитич приказал битый час жить:
оклемался, очухался, встал,
поклонился дедушке и поскакал
бери эту страшную гору.

«Так ты, казак, в бабку не ровно дышит?» —
ехидничает кобыла.

— Да ладно тебе, забыли, —
отбрёхивается герой, —
дома поговорим.

А гора Сорочинская далёко!
Намяла кобыла боки,
то время) как до неё доскакала,
а как доскакала, так встала.
Въезд в пещеру скалой привален
да замком стопудовым заварен.
В помине (заводе) нет, не проникнуть внутрь!

Оставалось лишь лечь и уснуть,
так точно ворочаясь, думать в дремоте:
«К царю ехать, звать в подмогу
дружину хоробрую,
или кликать киевских добрых
богатырей могучих?»

Царь Небесный выглянул из-за тучи:
«Зови-ка, дружок, своего спасителя,
ото смертушки избавителя,
старичка-лесовичка,
тот поможет. Есть четвертинка
на вашу гору!»

«Ам сорри!» —
хотел сказать Самсон,
да английский снова забыл,
а посему закричал:
— Старика бы и я позвал,
и как же его призовёшь,
где лесничего найдёшь?

«В лесу его и ищи,
в лужа Чёртово скачи!»

Поскакал богатырь в болото,
хоть и было ему плющит.
Доскакал, там тина и кочки,
да водяного дочки
русалки воду колготят,
возьми дно спустить его хотят.

Но Добрыня Никитич малограмотный промах,
он в омут
с головой не полезет,
лесника зовёт. «Бредит!» —
русалки в сказ хохочут.

Зол богатырь, нет мочи!

/ Ну, злиться да мы с тобой можем долго,
а река любимая Волга
всё равно невыгодный станет болотом. /

Тут старичок выходит
и говорит уже чопорно:
— Опять нужен я на подмогу?

— Внутри горы Забава заперта,
цепь замком аршинным подперта.

— Ну что ж, — вздохнул лесовичок, —
для этот случай приберёг
я двух медведей-великанов,
они играют нате баяне
на ярмарке в Саратове,
большие такие, мохнатые.
Должно б нам идти в Саратов.
И забудь ты про солдатов,
гору ту не более того мишки сдвинут.

Что ж, казак, шелом надвинет
и отправится в путь-дорога:
— Надо б только отдохнуть!

— В Саратове и погуляем,
я многих вдовушек после того знаю…

Глава 7. Наши герои едут в Саратов вслед медведями

Посадил старика на коняжку Добрыня
и в славен осадок торговый двинул.
Шли, однако, неспешно:
озёра мелкою плешью,
нить небольшими коврами,
бурные реки лишь ручейками
под копытами Сивки казались.

Вона так до Саратова и добрались,
там шумна ярмарка гудит!
Род сыт, пьян и не побит
столичными солдатами,
да бравыми ребятами
медведи пляшут для цепи.
Добрыня в ус: «Чёрт побери!»

Взбеленился богатырь,
кандалы порвал и говорит:
— Да как же вы так можете
с медведями прохожими?
Миша, он должен жить в лесу.
Я вас, собратья, не пойму!

А косолапые лапами замахали:
«Мы рабство сами бы содрали,
но вот что-то через вина
разболелась голова!»

— Эх, мужички патлатые
споили мишек! Ваша сестра ж, мохнатые,
идите в бор отсыпаться,
а мы по вдовам — демонтироваться…

Устыдились мужички саратовские,
головушки в плечи спрятали
да выкатили бочку с медком:
— Ели маловато, ещё припрём!

Поплелись мишки в бор отдыхать,
сладкий медок подъедать
А герои наши — числом вдовушкам горемычным
(те к весёлым застольям привычны).

Ах, праздник. Ant. печаль не заселье,
нагулялись, честь бы знать.
Через годок-другой устал Добрыня отдыхать;
свистнул он старичка, только тот пропал куда-то.
Поплёлся богатырь один к мохнатым,
хлопотать о помощи свернуть гору`.

«Нам работёнка эта по нутру!» —
закивали медведи башками
и маленькими шажками
ради Добрынюшкой в путь отправились.

А Горынычу сиё не понравилось:
симпатия следил за былинным с небес,
и в советчиках у него — Бес.

Чёрт шепнул: «Помогу тебе, змей,
ты сперва косолапых убей!»

«Да ни дать ни взять же я их сгублю?
Богатырь мне отрубит башку.»

«А твоя милость дождись-ка их привала:
как толстопятые отвалят
вслед за морошкой в кусты,
там ты их и спали!»

Глава 8. Удалой и медведи спасают Забаву Путятичну

Вот мишки с Добрыней идут,
видал колядки ревут
да прошлую жизнь поминают.
Богатырь в отместку байки бает.
Сивко бурчит: «Надоели,
лучше б народную спели!»

Наконец устали в дороге,
приходится бы поесть, поспать немного.
Лошадь щиплет мураву. Мифический крячет,
уток подстрелил, наестся, значит.
Медведи в овраг вслед за морошкой.

И пока Никитич работает ложкой,
а косолапые ягоду рвут,
Горыныча крыла несут
на медведей прямо.

Но учуял конь отечественный упрямый
дух силы нечистой,
тормошит хозяина: «Быстро
пиль меч булатен и к друже,
ты срочно им нужен!»

— Аюшки? случилось? «Горыныч летит.»
— Ах ты, глист-паразит! —
добрыня ругается,
на Сивку родную взбирается
и к оврагу скачет.
Глаудиус булатен пляшет
в руках аршинных:
зло секи, былинный!

Нате ветке проснулся ворон.
На змея летит наш казак
и с размаху все головы рубит:
— Кто зло погубит,
оный вечным станет!
/ Былинный знает. /

Мишки спасителя хвалят,
бекмес из морошки давят,
угощают им Добрыню,
говорят: «Напиток диоксибутановый!»

Сивка от шуток медвежьих устала,
к поляночке сочной припала,
и фыркнула: «Ух надоели,
шли б они по (по грибы) ёлки, ели!»

Ну, денька три отдохнули и в путь.
Скалу желательно скорее свернуть,
там Забава Путятична плачет,
кольцо обручальное прячет,
мужа милого вспоминает,
дитятко ждёт. / Через кого? Да чёрт его знает! /

Вот и гора Сорочинская,
слышно в духе стонет дивчинка.

Мишки косолапые,
отодвинув лапами
скалу толстую, увесистую,
сущность чуть не повесили
на ближайшие ёлки, ели.
А вернули дух (успели)
да сказали строго:
«Поживём опять-таки немного!» —
и пошли в Саратов плясом.

— Тьфу на этих свистоплясов! —
матюкнулся вдогон Добрыня
и полез в пещеру. Вынул
он оттуда Забаву,
посадил возьми коня и вдарил
с ней до самой Москвы:
— Тише, Конь, не гони!

* * *

Что же было дальше?

Николай рыдал, ровно мальчик:
царский трон трещал по швам —
мир наследника ждал.
Кого родит скипетродержица?

Гадали даже птицы:
«Змея, лебедя, дитя?»

/ Эту правду знаю я,
скажу в следующей сказке,
«Богатырь Бова в будущем» — балда. /

Эпилог

Ай люли, люли, люли
зачем, медведи, ваша сестра пошли
туда, куда вас тянет?
Мужики обманут,
напоят и повяжут,
делать ход да петь обяжут:
«Ой люли, люли, люли,
кому б наша сестра бошку ни снесли,
а за морем всё худо,
ходят после этого верблюды
с огроменным горбом.
Вот с таким и мы помрём!»

О том как богатыри на Москву ходили

  • 02.02.2017 06:36

1078

Новая миф, новая ложь:

где быль, где небыль — не поймёшь.

Шеф 1. О том, как наши ели во Кремле засели

 

Жил да что вы был богатырь. Так себе богатырь, ни умом, ни силою приставки не- горазд.

Все так и говорили: «Странный богатырь. Не витязь, а богатырешка, что увидит, то и тырит.»  А что стырит, ведь и съест. А как съест, так и подрастёт. Вот так подрастал святогор, подрастал да и подрос. Стал, как башня матросска. Безлюдный (=малолюдный) богатырешка — броский!

Это и есть у сказки начало.

Кот дремал, акушерка вязала.

Я расстраивалась ни на шутку:

по Кремлю ходили мишутки,

а по мнению площади Красной бабы

ряженые. Не, нам таких напрасно не надо!

Ведь мы расстегаи растягивали,

притчи, былины слагивали

также песни дурные пели

о том, как ёлки и ели

заполонили весь огороды,

встали, стоят хороводом,

в лес уходить не хотят.

Звали ты да я местных ребят.

Те приходили, на ели глядели,

однако выкорчёвывать их не хотели,

а также плевались жутко,

вот всём обвиняли мишуток

и уходили.

В спины что-то автор им говорили.

В ответ матерились ребята.

Жизнь как долголетие, за утратой утрата.

А ели росли и крепли,

доросли по Москвы и влезли

прямо на царский трон.

Стала елочка у нас царём.

А как стала, издала указ:

«На ёлки, ели приставки не- лазь!

Кто залезет — исчезнет совсем.»

Вот жуть ведь! Указ этот раздали всем

от мала до велика.

Во и ходи, хихикай

о том, как наши ели во Кремле засели.

А тем временем ёлки

с подворий вытолкали тёлку,

быка, свинья, козлят.

Мужики на елях спят,

на хвойных сок варят,

шалаши меж веток ставят

и хнычут —

казаков сверху помощь кличут.

Казаки, казаки, казачата,

смешны, озорны, патлаты

прискакали впредь до Москвы

и в разгул у нас пошли:

ряженых московских баб

стали кликать к себе в отряд.

Мужики, мужики, мужичишки

плюнули в свои кулачишки

и нате Киев-град косясь,

айда звать богатырят:

— Богатыри, богатыри, богатыречочки!

Да мы с тобой тут хилы, яки дряблы мужичочки.

Приходите вы к нам ножками аршинными

вырывайте ручоночками длинными

сии ёлки, ели проклятущи.

Пусть уж лучше трон займёт мишуще

ну да медведица с кучей медвежат.

Наши детки жить на елях безлюдный (=малолюдный) хотят!

А бога-бога-богатыри

как раз шли изо Твери

да в свой стольный Киев-град

тырить вслед за тем … да всё подряд!

Услыхали тако диво:

ели стали коротать спесиво!

И решили посмотреть:

что ещё в Кремле спереть?

Развернулись и пойдем

бога-бога-богатыри:

от Твери и до Кремля

Водан-два да три шага.

Вот дошли до Москвы

бога-бога-богатыри

и устали —

стеною ели встали.

— Как будто же делать, как же быть?

Надо б пилами есть

иль с корнями вырывать.

Всё работать, не плевать!

Ай чегой-так неохота.

Эт рутинная работа:

ни война и ни давать себе отчет.

Надо б силушку беречь, —

отвечают великаны. —

Здесь подмогут чуть Иваны.

Кличьте лучше мужиков,

им сподручней ломать дров!

Пишущий эти строки потёрли свои лбы:

— Ведь Иваны — это мы!

Чему нечего удивляться б, братцы пилы брать,

не подмога эта рать.

Сия рать, которой надо

сто кило ещё в награду

злата, серебра сконцентрировать.

Не, нам столько не украсть

да из царской, изо казны.

А ну, в свой Киев брысь, пошли!

Ну видишь, ушли богатыри,

а мы за пилы, топоры

и на кибела пошли войной.

Что ни Ванька, то герой!

Допилили раньше Кремля, устали.

Ели, пихты стеной встали

и ясно дали нам схватить:

«Кремлёвский лес нельзя ломать!»

И к этому слову-приказу

мишутки с леса вылазят,

и рычат на нас сердито:

«Наша пространство. Всё, забито, —

и пошли напролом. —

Мужичью бока намнём!»

Отсюда следует, бока были намяты,

богатырешки прокляты,

и на века тетуся ёлки, ели

во Кремле нашем засели

с медведями, мишутками.

А сие уж не шутки вам:

искать во всём виноватых

и безо того поломатых,

простых Иванов-мужиков.

/ Я стих пишу, живу сверх снов.

Сейчас придут, повяжут,

а повязав, накажут:

на каторгу отправят не —

на Сахалин. Вот там дружить

и буду я с медведями

будто с лисами-соседями. /

 

Глава 2. Женитьба Алеши Поповича

 

Сие всё была не сказка, а присказка.

Ай, перекинем наш брат свой взгляд

да на славный Киев-град,

идеже сказка только начинается.

Богатырешка венчается

на бабе русской:

в некоторой степени белорусской,

пополам буряткой,

на треть с Молдовы братской.

Хорошая была (ситцевая (1 год), скажу я вам!

И как бы ни чесалась вша соответственно бородам

гостей, да и у князя нашего Вована,

но и оный не нашёл изъяна

на том пиру почёстном.

Все-таки в бою потешном, перекрёстном

меж брательничками богатырями

складывались рядами

в честь какого праздника-то простые крестьяне,

то бишь, мы с вами.

Вона так складывались мы и ложились,

а потом вставали и бились

ради трон могучий:

— Ну, кто из нас, Иванов, даст сто очков вперед?

Крутым сказался дед Панас:

он два-три красивые слова недобрых припас

и на княжеский трон взобрался:

как сел, таково и не сдался

до самых тех пор,

пока курфюрст Вован ни вышел во двор

и богатырей ни покликал.

Богатырешки лики

чуть как оторвали от браги

и как вдарят с размаху!

В общем, осталась ото Апанасия горка дерьма.

Тут умная мысль в голову князя пришла:

— Считаться с чем бы идти Московию брать,

ведь куда ни глянь умереть и не встать дворе, везде рать!

* * *

Вот тут-то сказка не менее-только начинается.

Значит, богатырешка венчается.

Ай и обвенчаться приставки не- успел,

ждёт Алешку нашего удел:

скакать до самого севера,

русичей ложить ой хоть пруд пруди!

Ой намеренно

на святую Русь пойдёт войско-армия

ни за что помирать, ни про что гибнуть,

в бою кости ложить да суровые:

ни за рубь, ни после два, за целковые.

Только свадебка наша кончается,

в такой мере и войско-рать собирается.

Это войско-рать

нам получи пальчиках считать:

Илья Муромец да крестьянский сын;

Чурило Пленкович с тех краёв чи Таврида;

Михаил Потык, он кочевник сам;

Алешенька Попович хитёр никак не по годам;

Святогор большой — богатырь-гора;

а Селянович Микула — пахарь (плуг, поля);

ну и Добрыня Никитич рода княжеского.

И чтоб после трон не бился, был спроважен он

князем киевским алло в Московию:

— Пущай там трон берёт. Вот и пристроим его,

согласен женим на княжне сугубо здоровой

из Мордовии иль с Ростова!

А Настасия дочь Петровична рыдала:

мужа молодого провожала

Алешу солнце Поповича куда-то

на погибель иль на свадьбу новую к патлатым

русским непобритым мужикам,

сытым, пьяным напрямую в хлам!

Алешка, тот тоже рыдает,

на погибель его отправляют

иль нате новую сытую свадьбу:

— Там, Настасьюшка, справим усадьбу

и получай север жить переедем.

Две усадьбы на зависть соседям,

одна в Киеве, другая в Москве!

— Спасибо, что ты женился на мне! —

Настенька сладко вздохнула и

мужу в котомку впихнула

яиц мрамор пятьсот, кур жареных восемьсот,

тыщу с лишним горбушек питание

и то, на что нам смотреть не треба:

платочек смирный работы —

памятка от жены. В охотку

присядет богатырь, всплакнёт, носик вытрет,

супружницу вспомнит и выйдет

соображение дурна да похабна.

В общем, заговорён платок был трикраты.

 

Глава 3. Воевода Микула Селянович

 

В соответствии с-тихому дружиннички собирались,

со дворов всё, что смогли, прибрали:

кур, свинтус да пшена в дорогу,

в общем, с каждой хаты понемногу.

Сельчане, конечно же, матерились.

На недоброе отношение богатыри дивились.

А ту злобу мужичью волчью

терпели молча,

уводя женщина последнего из сарая.

Что поделаешь, доля плохая

у былинных детин могучих.

И нате обещания: «Жить будете круче!» —

селяне не реагировали.

Вздохнули богатыри и двинули

возьми севера холодные.

Одно радовало, шли не голодные.

На ять ли, худо шли — расскажем далее.

Марш-бросок по всей вероятности не до Израиля,

но всё же,

прокорми-ка сии рожи!

Поэтому Микула Селянович, наш аграрий,

по харе на брата вдарил

и на котомки богатырские навесил

стопудовые замочки,

а с вином бочки

после пазуху смело засунул

и вперед дружинушки двинул.

Нет, Микулушка, (без, не тиран:

ежедневно к обеду был пьян

и спал почти берёзкою крепко,

а его дружина обедала,

так как ключик без (труда доставался.

А как Селянович просыпался,

так всё начинал вначале:

замочки пудовые закрывал он,

с вином бочки кидал ради пазуху

и вперёд ускакивал,

на милю вперёд бежал:

«Ай, могол дальше не скакал?» —

бачил.

Богатыри судачат:

— Вроде Муромец Люся

воеводой был всегда.

Но история — дело тонкое.

Пока что ты на коне, а завтра звонкие

кандалы на ноженьках, оковы.

Держись поэтому крепко

за уздечку, степной богатырь,

поезжайте позади да смотри:

не бегут ли за вами черти

бедовестники —  вестники смерти.

 

Лидер 4. Богатыри встречают бабу Ягу

 

Долго ли, конспективно шла рать —

нам неинтересно.

Вдруг выходит из нить,

из самой глубокой чащи

чёрт и глаза таращит:

«Вы много это, витязи ратные?

На вас копья, мечи булатные,

да н кобылы под вами устали.

Отдохнуть не желаете?»

— Еще бы, да, притомились, наверно.

Где тут, чертишка, таверна?

«Дык недалеко есть избушка

на курьих ножках, в ней дева (старушка)

пирогами всех угощает

отлично наливает заморского чаю,

а после печку по чёрному топит

и в баньке парно приблудных (мочит).»

Раззявили рты служивые:

— Тормози, Микула, дружину! —

орут Селяновичу с эхом. —

Утомились братья твои, приехали.

Подобно как поделаешь, с солдатнёю спорить опасно:

на кол посадят, съедят съестное.

Развернул воевода процессию к лесу

в поисках бабьего интересу.

Подъезжают к избе, заходят.

Тама баба-краса не ходит,

а лебёдушкой между столов летает,

очевидно заморский разливает

в чаши аршинные,

песни поёт былинные.

А сверху скатертях яств горами:

капусты квашеной с пирогами

навалено до самого потолочка.

— Как звать-величать тебя, дочка?

Девица-краса краснеет

как же так, что не разумеет

имени своего очень протяжно:

— Кажись, меня кличут Ольгой.

— Ну, Олюшка, наливай

нам особенный заморский чай!

Выпили богатыри, раскраснелись.

Глядь во дворик, там банька алеет:

истоплена дюже жарко —

дров бабе Яге безграмотный жалко!

Не жалко ей и самовару,

мужланам зелье своё подливает

будто приговаривает:

— Кипи, бурли моё варево;

плохая жизнь, что ярмо,

пора бы бросить её;

хорошая жизнь, как бы марево;

был богатырь, уварим его!

Воины пили судя по всему и хмелели.

Лишь Потык, прислушался он к напеву,

бровь суровую нахмурил,

в усище мужицкий дунул,

усмехнулся междометием,

насупился столетием

и подумал о нежели-то своём —

мы не узнаем о том.

А посему «сын полей» безвыгодный пил, пригублял

да в рукав отраву выливал.

А баба Баба-яга, то бишь Олюшка,

как боярыня, ведёт бровушкой,

глазками лукавыми подмигивает,

ласковым соловушкой пиликает

речи домашние сладкие.

А брательнички падкие

на бабью ворожбу,

рты раззявили, ржут!

Вона и Алеша Попович

хочет Ольгу до колик:

норовит двигаться в опочивальню,

губки жирные вытирает

платочком вышиванным,

супругой в посторонись данным.

Только губы свои вытер,

так в деве красной заметил

получай лице глубокие морщины,

глаз косой, беззубый рот и грудь.

В обморок упал, лежит, молчит.

А гульбище’ богатырское гудит!

 

Главнокомандующий 5. Драка богатырей у бабы Яги

 

«Если вкушать богатырь, будет драка;

если есть на свете целомудренность, то её сваха

в кулачных боях похмельных

да в сценах сладких, постельных.

Народится сынок —

богатырчик тебе вишь!

А коль снова девка,

значит, все на спевку.

Нееврей еси, гой еси,

ходят бабы, мужики

по дорогам, ровно по дворам

сыты, пьяные в хлам!

Если есть богатырь — полно драка;

если есть на свете честь, то её дерево

навсегда на планете застрянет:

не хотели мы без просыпа, но тянет!»

Пели воины такую песню,

и жизнь казалась им неинтересной.

(в встал Святогор

и сказал, казалось, с гор:

— Была бы песня,

но как-то не надо;

была бы суперидея,

да брага поспела.

Выходи-ка, Илья, дратися,

коль делать больше нечега.

И поднялся Илья Муромец

да закричал, подобно ((тому) как) будто с Мурома:

— Гой еси, добры молодцы!

Да без- перевелись богатыри

на земле чёрныя пока что.

Кто именно не битися-махатися,

тот под столом валятися, —

и сделай так на Святогора в бой кулачный.

«Что же делаешь твоя милость, мальчик! —

с неба, вроде бы, всплакнули боги. —

Ты пошто полез в сына бога Рода

да на родного брата Сварога.

Же куда тебе, прыщу,

завалить вон ту гору?»

А богатырь Илюша Муромец,

то ли от ума, а толь через тупости,

взял лежащую рядом дубину

и по ноженькам Святогора двинул.

С первог подкосился богатырь-гора,

из-под его ног ушла черна северный рейн-вестфалия.

И упал богатырь, и не встал богатырь.

«Второй лежит, — рохля Яга подумала

и дров в печурку подсунула. —

Гори, гори, моя печка,

тутти сожги, оставь лишь колечко

обручальное с пальца Алешки.»

Мужики, мужики, мужичочки

медовухой заткнули дышло,

чисто тут-то дух богатырский и вышел

из нашей дружины.

Эх ваш брат, былинные!

Развалились и лежат,

в ладоши хлопать не хотят.

Лежит и Михайло Потык,

а глаз у него приоткрыт,

да думу думат голова:

«Что после нечисть нас взяла?»

А дева Ольга-краса

в каждую руку взяла

вдоль одному богатырю

и тянет к баньке, да в трубу

запихивает, старается.

Потык хотел было неважный (=маловажный) маяться,

а встать на ноженьки. Не смог,

от активность аж взмок.

Нет, не получается.

Девка к нему приближается,

беретка за леву ноженьку,

волочёт к пороженьку

и бросает прямо в муфель.

— Ух и смердит же человек! —

страшным голосом Ольга ругается,

в бабу Ягу превращается

и для палец кривой надевает колечко.

 

Глава 6. Настасия посылает соколика на подмогу

 

Ёкнуло у Настасьи сердечушко,

ей привиделось нечто страшное:

муж в огне, а кольцо украдено

злющей бабкой лесною.

Анастасия кличет молодого

зачарованного соколка,

и просит у птицы она:

— Твоя милость лети, мой сокол ясный,

в беде лютой муж распрекрасный.

Ты лети, спеши, спеши,

потуши огонь в печи

пусть будет так колечко верни обручальное.

Покружился сокол, в дорогу дальнюю

пустился стрелы быстрее!

И до этого (времени он летит, немеют

рученьки у Михайло свет Потыка,

футляр рубаха — печь в жар пошла!

Поднатужился былинный богатырь,

заревел, точь в точь хан Батый,

да согнул свои ноженьки длинные

и разогнул в печурке аршинные.

Затрещала вагранка, ходуном пошла.

Тут нелёгкая птичку принесла.

Глянул балобан, тако дело,

в рот водицы набрал смело

ни счета ни мало, а бочечку стопудовую —

бабки Ёжкину воду столовую.

Подлетел к баньке согласен вылил в трубу

всю до капли воду ту.

Потухла печка, погас пылкость,

вывалились богатырешки вон:

выкатились и лежат,

подниматься по-прежнему безлюдный (=малолюдный) хотят.

А баба старая Яга

от расстройства стала зла:

отсутствует у ней силы — истратила,

на воинов всю потратила.

Плюнула и через землю-сыру провалилась,

в самый тьмущий ад опустилась:

пошла силу у линия выпрашивать.

А сокол ясный не спрашивал

у Настеньки разрешения,

симпатия тоже сквозь землю и время

метнулся стрелою в ад:

«Наши в огне маловыгодный горят!» —

и следом за бабушкой в самое смердово зло,

в не робко бой «кто кого»?

 

Глава 7. Михайло Потык и женолюб Котофей

 

Тем временем в баньке у Ёжки

не красные девы-матрёшки

парятся, песни поют,

а воеводушки воду пьют:

сильные, могучие богатыри

малограмотный в ратном бою полегли,

а от яда спят вечным сном.

И я б не узнали о том,

да Потык богатырь-гора

мало-: неграмотный испил он яду до дна,

а поэтому пошевелился,

поднялся, чтоб я тебя больше не видел, расходился,

раскидал злую печь на кусочки,

поплакал по-над братьями, ночью

собрался их хоронить.

«Не спеши им могилы рыть! —

пташка синичка сказала

и в ушко Михайлушке зашептала. —

Там у бабы Яги в светлице,

стоит пачука, в нём живая водица;

только воду ту сторожит

угольный кот, он на чане спит.»

И пошёл Потык в светлую горницу,

сделал чан, на нём кот коробится —

когти вывалил и шипит.

Мишука ему говорит:

— Ах, ты кот-коток,

шёл бы твоя милость на лоток,

мне водица нужна живая,

дай-ка я её начерпаю.

А Чернушка ухажер-коток

прищурил хитро свой глазок

да говорит: «Мур-глетчер, мур-мур,

люб мне твой Илюша Мур,

и ввиду этого сему

я отдам тебе воду’,

но с условием одним —

Ёжку сообща победим.

А как? Узнаешь позже.

Бери что нам маловыгодный гоже!»

Ай да набрал Потык воды,

сощурив надсмотр (нет два, нет три),

и пошёл к дружинушке своей.

«Воду в зев им, не жалей!» —

птичка синичка трещала.

И о чудо, дружинушка оживала.

 

Властитель 8. Соколик и баба Яга в аду

 

Но кое-что же там в страшном аду?

Бабка Ёжка схватила метлу

и летит к центру владенья,

туда, где огонь развели

черти с чертенятами

рогатыми, патлатыми.

А недвусмысленный сокол несётся вдогонку!

Старушка приметила гонку

да а другая там калёной помчалась.

И с кем бы она ни встречалась

в своём мимолётном пути,

успевала всем бошки снести!

Напоследок, у котла приземлилась,

долго в костёр материлась

да чёрта звала лохматого.

И его, действительно же, матами!

Вышел чёрт да спрашивает:

«Чего твоя милость не накрашена?»

Спохватилась тут Ягуся,

обернулась девкой Дусей.

— Приблизительно лучше? — и глаз скашивает.

«Да, вечность нас изнашивает, —

нечистый дух вздохнул и лоб потёр. —

Тебя чего принёс то дьявол?»

Дуся льстивенько сказала:

— Я без силушки осталась,

дай ми силушку, дружок!

Чёрт открыл в груди замок,

вынул силу и подал:

«Евдокиюшке б я дал

инда сердце и себя.

Бери силу, вон пошла!»

Дуська силушку схватила,

держи себя вмиг нацепила

и давай расти, расти!

Выросла с под земли

такой могучей,

как грозная туча.

И следственно ей тяжко —

палец распух у бедняжки,

а на пальце круг Алешкино.

Топнула Дусенька ножками,

нож достала булатный,

отрезала перстневой) и сразу

в бабушку превратилась,

в маленькую такую. Забилась

под ракитный кусток,

потому как соколок

уже клевал её в голова.

И подобрав колечко,

к хозяйке полетел своей

мимо лесов, мимо полей.

Будто? а бабушка Яга

тихо в дом к себе пошла

новые интриги обдумывать,

чинить баньку, подкарауливать

новых русских богатырей.

А женолюб-коточек, котофей

сбежал от бабкиных костей

прямо в золото), лес, лес, лес —

ловить мышей да их уминать.

Вот и сокол-соколок

колечко лихо доволок,

опустился бери окно:

«Тук-тук!» В горенке темно,

хозяйка плачет и рыдает —

своего мужа поминает.

«Ты невыгодный плачь, не горюй, жена,

жив, здоров твой супруг и повелитель! На, проверь сама», —

кинул на пол соколик кольцо,

покатилось оно за печку.

Полезла Настя его шеромыжничать,

а там блюдечко. Надо брать.

Схватила девица блюдце,

протёрла тряпочкой. После этого-то

и показало оно Алешку.

Жив, здоров, с друзьями и кошкой

бредут за лесу куда-то,

лошадей потеряв. Ай, ладно.

Главарь 9. Баба Яга и Илья Муромец

 

— Ах, ваша сестра сильные русские богатыри!

Недалеко ль до горя, перед беды?

Куда путь держите, на кого рассчитываете,

кому хвалу-похвальбу поёте,

об нежели думу думаете,

почему пешие, а не конные? —

старичок-лесовичок, тряся иконою,

спрашивает наших пешеходов.

— Потеряли, папа, подводу,

и теперь мы не конны, а пешие, —

удальцы поклоны отвесили.

— Знаю, знаю я трагедия-беду:

подводу вашу ведут

баба Яга с сотоварищами

для старое, древнее кладбище.

Там коней ваших спустят в чистилище,

и пойдут на них скакать

бабы Ёжки приятели — черти.

— Отнюдь не видать лошадям смерти!

Что там за сотоварищи?

Пишущий эти строки им повыколем глазищи.

— Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору.

Я вас укажу дорогу.

Разозлились богатырешки и вдогонку!

Только пыль забилась перед иконку

у старичка-лесовичка,

да и то не на века.

* * *

Мочь мужик, не волен,

а богатырь тем более.

Бежит рать

(дрожит аж Инна),

бабу Ягу проклинают,

московских князей вспоминают

недобрым одним словом:

«Обяжут ль пловом?»

Дошли, наконец, до полянки,

идеже разбойничье гульбище-пьянка:

Кыш, Хлыщ и Малыш ростом с гору

едят, пьют ультимо который.

Замочки с харчей богатырских скинули,

с вином бочоночки выпили,

и жуткие песни поют.

— Вот я тебе, не спеши, уснут, —

Илья Муромец тормозит дружину. —

А спящих с земельки сдвинем

и борзо опустим в ад.

Час прошёл, и воры спят,

лишь хиляк Яга у костра

сидит, сторожит сама.

Но с бабой проклятой соперничать —

каково это, знают братцы.

Тут кот-коточек, котофей

предисловий прыгнул к бабке: «Мне налей,

хозяйка, чарочку вина;

сбежал я ото богатыря,

устал, замучился совсем,

он бил меня, налей скорей!»

— Черныш нашёлся! — старуха плачет. —

Иди скорей ко мне, мой мальчик,

(а самоё совсем уж пьяна’)

попей, лохматушка, дурмана, —

и чарку подносит коту.

Лакает женолюб, плюёт в еду

какой-то слюной нехорошей.

Яга ест нераздельно с ним: — Ох сложно

тягаться с духом мужицким!

Напущу сверху них чёрта побиться, —

вымолвила ведьма, уснула.

Фыркнула кошурка и дунула

обратно к своей дружине:

«Берите воров, былинные!»

Богатыри, богатыри, богатыречочки,

несть, не хилы они, яки мужичочки!

И у них хорошо все на свете вышло:

берут они спящих за дышло,

раскручивают и под землю кидают

прямо в котлы, где варят

черти грешников лютых:

— Пускай и эти уснут тут!

А Муромец бабу Ягу

берёт будто сжимает в дугу,

и расправив плечи былинные,

размяв ручонки аршинные,

закинул ведьму возьми Луну.

Там и жить ей посему.

/Но об этом другая небылица,

«Баба Яга на Луне» — подсказка/.

 

Глава 10. Сонное видение Микулы Селяновича

 

Устремились воины к коням!

Лишь Селянович Микула прямиком к харчам

так точно к бочоночкам своим винным,

потрогал, пощупал и вынул

чарочку, выпил остатки,

упал вниз, уснул сладко-сладко.

И приснилась ему родная деревня

с полями, пашнями, с селью

правда кобыла своя соловая

и соха любимая, кленовая.

Будто быть по сему он, пашет,

а народ ему издали машет.

Ой а как же кудри у Микулы качаются,

а земля под сапогами прогибается.

Скоро(постижно) навстречу ему богатырь идёт,

оборотень Вольга вострый акинак несёт,

тормозит возле пашни да спрашивает:

— Зачем муравушку скашиваешь?

Эй ты, мерзкое оратаюшко,

пошто пашешь от края предварительно краюшка

нашу Русь такую раздольную?

Ты мужицкую душу привольную

маловыгодный паши, оратай, не распахивай,

ты сохою своей безграмотный размахивай,

дай пожить нам пока что на воле,

размяться на конях в чистом поле!

Вздохнул Микулушка тяжко,

испарина холодный утёр бедняжка,

кивает башкой аршинной:

— Эх, геркулес былинный,

пока ты на коне катаешься,

шляешься да что ты прохлаждаешься,

плачет земля, загибается,

без мужика задыхается! —

и в будущем пошёл пахать

от края до края Русь-матенка.

Оборотень Вольга задумался:

«Землю нужно пахать, но приставки не- думал я,

что от края до края надо её ухудшить.

Ах, ты пахарь-похабник!» —

и пошёл мечом на оратая.

Осталась как только горка крутая

от нашего оратаюшки.

«Так пахать либо не пахать, как вы считаете?» —

голос с неба спросил задумчиво.

Микула в толк: «Дык умер я», —

и проснулся в поту холодном

пьяный, колкий и голодный.

А как наелся, задумался крепко:

«Порубаю тебя, чи репку,

преемник змеиный Вольга Святославович!»

— Ты чего там расселся, Селянович? —

машет ему подруга. —

Собирайся, в путь уж двинем!

 

Глава 11. Новейший бой Микулы Селяновича и Вольги Святославовича

 

Запрягли коней богатыри,

кота с лицом взяли, пошли.

Идут, о подвигах богатырских гутарят,

о Москве-красавице мечтают.

Одновременно кони фыркают, останавливаются.

Войску нашему сие, ой, приставки не- нравится!

А там, в ракитовых кустах,

на змеиных тех холмах,

отдыхает, сок варит, веселится

Вольга со змеёй сестрицей.

Та ругает вольную волю,

обещает сжечь дотла все сёла

да великие грады, а церкви

в пепел-суета обратить, на вертел

надеть стариков, жён и деток,

а мужей захватить да в клетку!

Ой да раздулись ноздри богатырские:

Микула Селянович фыркнул,

эспадон булатен достал и с размаху

отрубил башку змеище сразу!

Покатилась голов в крепь-кострище.

Озверел тут Вольга, матерится

на Селяновича лютым матерно:

— Не мужик ты, не казак, а чёрт горбатый!

Закипела кровушка богатырская

у обеих разом, и биться

они пошли друг на друга!

У лошадок стонала упряжь.

Ой как бились они, махались:

три дня и три ночи дрались,

три дня и три ночи без- спавши,

не одно копьё поломавши,

три дня и три ночи невыгодный евши

секлись, рубились, похудевши.

Устали дружиннички ждать

чья победит тута стать?

Плюнул Добрыня, поднялся:

— Давно я, братцы, не дрался

в боях кулачных, перекрёстных

(забаву помню сверху пирах почёстных).

И пошёл, как бык, на оборотня:

подмял около себя он Вольгу,

тот лежит ни дых, ни пыхово.

Завалил змея на чих!

И взмолился тут Вольга Святославович:

— Отпусти меня, Удалой, славить буду

твоё имя я по селениям,

по городам. А со временем

породу змеиную забуду,

киевским богатырём впредь буду,

в дальние походы ходить стану.

Хошь луну? А и её достану!

— Твоя милость не трогай луну, дружище,

там баба Яга томится,

хрен с ним она там и будет.

А породу твою забудем.

Так и являться посему, будь нам братом.

Лишь Селянович хмурится: — Складно,

посмотрим на его поведение, —

и набравшись терпения,

попыхтел тихонечко плечо в плечо.

Маленьким, но могучим отрядом

богатыри на Московию двинули.

Кота Вольге после пазуху кинули:

пущай оборотень добреет!

Месяц на небе звереет,

гранатово солнышко умирает,

дружина на Кремль шагает.

А в Кремле наши ёлки и ели

бери века, казалось, засели

и вылазить не хотят,

греют пихтой медвежат.

 

Шеф 12. О том как Чурило Пленкович без нас женился

 

Пришла рать на место.

Сели, ждут:  мож, созреет тесто?

Кое-что же делать, куда плыть?

Нужно елочки пилить.

Тащат пилы мужики:

— Идем(те), былиннички, руби!

Но злые ёлки, ели

заговор узрели,

кличут ряженых баб:

«Надо киевских ухватывать!»

А бабы ряжены,

рты напомажены,

в могучий выстроились ряд,

гутарят песни однако подряд

да поговорки приговаривают,

дружинничков привораживают.

Вот (девственник) красна выходит вперёд

да грудью на Чурилу счастливится,

говорит слова каверзные,

а сама самостью, самостью:

— Ты никак не привык отступать,

ты не привык сдаваться,

тебе и с бабой помахаться

не скучно,

но лучше

всё же на князя сдвигаться,

руками махать и брехать,

мол, один ты на свете ратник!

Я и не спорю,

поезжай хоть на князя.

Всё слабее в округе заразы!

Но до меня доехать всё-таки надобно(ть),

я буду рада

копью твоему и булату,

а также малым ребятам

и может толкать(ся), твоей маме,

дай бог, жить она будет безлюдный (=малолюдный) с нами.

Чурило на девушку засмотрелся,

в пол-рубахи сделано разделся,

кудри жёлтые подправил,

губы пухлые расправил

и к невестушке так и быть

да котомочку несёт.

Глядь, они вдвоём ушли

в далеки, чужи дворы,

и автор этих строк их боле не видали.

Ходят слухи, нарожали

они шестьсот мальчишек.

Ни слуху, ну это лишек!

 

Глава 13. Тяжёлая схватка за Кремль

 

А другие воины

с войском ряженым спорили:

— Уходите отсель, бабы,

автор этих строк припёрлись не для свадеб.

Ну уж ладно, возьми одну —

Добрыню сватать за княжну,

девицу очень знатную.

Расступитесь, чернавки, отвратные!

И попёрла рать на лес:

— Есть у нас тут интерес! —

бились они, махались,

ёлки пилили, старались.

Три возраст и три дня воевали.

/ Сколько ж елей полегло тогда? Узнаем

пишущий эти строки, наверно, не скоро,

потому что сжёг амбарну книгу опять

царь русский, последний да нонешний./

Ну а покуда выволочка тот шёл, без совести

мужик по России шлялся

и надо Муромцом изгалялся:

— На лесоповале великан наш батюшка,

вишь куда былинну силу тратит то! —

подтрунивал народ надо подвигами смелыми.

И смеялся б по сей день он, однако сумели мы

отодвинуть, оттеснить те ёлки, ели.

И казалось бы полоз всё! Но захотели

отстоять свои права медведи,

вылезли изо бурелома и навстречу

нашим воинам идут, ревут да плачут:

«Пожалейте ваш брат нас, сирых. С нашей властью

всё в природе было объективно!

На снегу следы лежат красиво:

где мужик пройдёт, идеже зверь лесной — всё видно.

А и задерёшь кого, то мало-: неграмотный обидно.»

Рассвирепели вдруг богатыри,

вытащили штырь с земной оси…

У-у, какое количество медведей полегло тогда!

Об этом знаю только я.

Хотя вот из полатей выходит

Михайло Потапыч, выносит

спирт корону царскую: «Простите,

люди добрые и отпустите!

Я не ел ваших детушек малых

будто не трогал хлопцев удалых,

девы красной не обидел,

а получи троне сидел и видел,

как крестьян бояре топтали.

Бояр наблюдать-рубить! Они твари.»

Тут бояре гуртом сбежались,

отобрали корону, и дрались

вслед за неё тридцать лет и три года.

А потом на седалище взошла порода

с простой фамильей Романовы.

О таких не слыхали ваша сестра?

 

Глава 14. Свадьба Добрыни Никитича, а Настасья Петровична сначала посылает соколка

 

Ну а пока бояре рядились,

вояки в баньке помылись,

приоделись в рубахи шелковые,

с голытьбы собрали целковые,

чтоб женить Добрыню держи Настасье Микуличне —

не на княжьей дочке, и не с улицы,

а для полянице удалой почему-то.

Но об этом до ((сего не будем.

А тем временем, телега катила

и прохожим на серьезе говорила:

«Ай люли-люли-люли,

не перевелись бы в Руси

княжий род и барский

да в придачу царский!»

И мишутка последний на дуде играл.

«Эт не царско тяжба!» — мохнатого хлестал

скоморох противный, набекрень колпак.

— На колышек их обоих, если что не так!

Весёлая была оловянная, однако,

с пиром почёстным, где драка

гоголем бравым ходила

и дробила тех, кого никак не убила

стрела чужеземца.

Нунь Сердце

у Настасьи Петровичны ёкнуло,

тарелку волшебную кокнула,

что Алешу хмельным увидала.

Разозлилась баба, осерчала,

кликнула сокола ясного:

— Лети, спеши, мои прекрасный!

Выручай из беды, из напраслины

муженька мои несчастного.

Пущай домой воротится,

тут есть на кого материться,

и пиры фактически наши не хуже,

да и киевский князь получше

бояр московских купеческих.

Возвращается чтоб в отечество!

Топнула Настенька ножкой,

брякнула серёжкой

и сокола в юпитер пустила.

Тот с невиданной силой

полетел, помчался к былинным.

С подачи три дня он был у дружины.

Опустился на столище самобраный,

нарёкся гостем незваным

и стал потчеваться, угощаться

также пенным пивком баловаться.

А как наелся, напился,

вставал посредь стола, матерился:

«Ах ты, чёрт Алешка окаянный,

в чужом доме выхоленный, званный

сидишь на пиру, прохлаждаешься.

Нунь супруга твоя убивается,

ждёт мужа к родным пенатам скорее,

час от часу стареет!»

Как услышал Самсон слова такие,

вставал со стола: — Плохие,

ой алло поганы мы, братцы,

пора нам домой сбираться!

По дворам так домой. Чё расселись?

Богатыри оделись,

обулись не задавайся, походно.

И взглядом уже не голодным

московские земли окинули

(вот) так к Киеву-граду двинули.

А кота с собою прибрали,

пригодится до этого часа голодранец

с нечистью всякой бороться.

Добрыня же пусть остаётся.

Да что вы и Пленкович Чурило остался,

за ним бегать никто без- собирался.

Ай да шесть богатырей,

ай да полдюжины ратных витязей

через луга, поля, леса перешагивают,

выше реки буйные перескакивают,

озёра глубокие промеж ног пускают.

В общем, с края до края

Россию-мать обошли,

на родную заставу пришли.

А получай заставушке богатырской

Василий Буслаев с дружиной

границы свято оберегают,

щишки да кашу перловую варят.

Вот те и ужин,

в пору приставки не- в пору, а нужен.

— Вы столовайтесь, вечеряйте,

а я поскачу к Настасье! —

сказал Попович, откланялся,

получи и распишись кашу всё же позарился,

и прямоезжей поехал дорожкой.

Смотри к жене он стучится в окошко,

та выходит, супруги целуются

(раззявила чамка вся улица)

и в покои идут брачеваться.

Ну и нам время поджимает собираться

да по домам расходиться.

Пусть мирно живёт стольный) град,

ведь пока Кремль стоит, мы дома.

/ До свидания, пишущий эти строки Зубкова. /

Ой Русь царская да столичная,

и кого б твоя милость ни боялась — безразлично нам!