Литературный портал


Современный литературный портал, склад авторских произведений

Белая лошадь Евпатия Коловрата

  • 25.06.2017 11:04
Содержание 1

2017-05-22 07.54.16

/ Предание о Евпатии Коловрате /

Некий вельможа рязанский по имени Чувствительный Коловрат гостил в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Услышал симпатия о нашествии злого хана Батыя. И выступил из Чернигова с малой дружиною а как же помчался быстро. Приехал в землю Рязанскую, увидел её опустевшую: города разорены, церкви сожжены, людишки убиты. И вскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в движок своем. Собрал небольшую дружину — тысячу семьсот публики, которых собрал вне города. Погнались они за ханом, еле-еле нагнали его в земле Суздальской и напали на станы Батыевы. Начали въезжать без милости так, что смешались полки татарские. Тогда поймали татары из полка Евпатьева пять воинов, изнемогших с великих ран. И привели их к Батыю, хан их спрашивает: «Какой вам веры, с какой земли и зачем мне много зла творите?» Воины отвечали: «Веры я христианской, служим великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому в полку Евпатия Коловрата.» Усмехнулся государь и послал своего шурина Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные войско татарские. Обступили Евпатия татары, стремясь его взять живым. И съехались Хостоврул с Евпатием Водан на один. Евпатий был исполнен силою и рассек Хостоврула все равно до седла. И пошёл дальше сечь силу татарскую! Многих богатырей Батыевых побил: одних исполу рассекал, а других до седла разрубал. Испугались татары, видя, экой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий во (избежание метания камней: били по нему из бесчисленных камнеметов. И убили его, а организм принесли к Батыю.

/ Поверье о белой лошади /

В рязанской губернии, для кладбищах старинных, расположенных вблизи болот, слышны бывают песни а то как же свист. Выбегает белая лошадь, оббегает всё, прислушивается к земле, раскапывает её и невесело плачет над покойниками. Ночью над могилками появляются огни и перебегают сверху болото. Горят они так, что видно каждую могилку, а т. е. засверкают, то видно, что на дне болота лежит. Поселяне будто бы, что здесь когда-то было побоище. Сражались русские князья с татарами, бились малограмотный на живот, а на смерть. Татары уж было начали переполнять князей, как откуда ни возьмись, выезжает на белом коне невесть какой богатырь со своими сотнями. Бьет да колет татар, в правую сторону и налево, и добил их чуть ли ни всех. После этого подоспел окаянный Батый, убил он богатыря, а белого коня загнал в чаруса. С тех пор белый конь ищет своего хозяина, а воинские сотни поют, свистят — кривая вывезет откликнется удалой богатырь.

/ Сама сказка /

Пела б я вам старинку,
ага закончились песни у Иннки,
а посему
слушай былинку мою.

Начинай так вот, по самой глухомани рязанской, по болотам топким истинно по кладбищам старинным бродит призрак белой лошади, а следовать нею следом войско сотенное тучей чёрною, ищут они хозяина своего — богатыря воеводушку Евпатия Коловрата, только всё не сыщут никак. Невдомёк им, душам умершим, ебать правду суровую о том, что богатыри бессмертием обладают: павшие в бою богатыри переходят в макрокосм сказочный и живут там вечно, гуляя по былинам, потехи мелкие перепрыгивая, а байки насчет меж ног пуская!
И бродила так белая лошадь с войском сотенным вторично б целую тыщу лет, а то и вовсе две, да прознал Благочестивый Коловрат, что воины его верные и кобыла белая Зорюшка до кладбищам шастают, в болотах-топях вязнут, его, воеводушку, кличут. И стал спирт искать способ на землю грешную ненадолго вернуться, с собою в сказку дружочков милых забрать.
Кинулся-бросился былинный, только никак из своего света белого выбраться не может! Бился, бился дьявол с пространством тягучим, но всё зазря. А лошадь белая ржёт для болотах рязанских, копытом стучит, и его сотня смелая в соответствии с кочкам пробирается, Евпатия кличет не докличется.
Стал думу думати самсон: как в мир неласковый пробраться? Год думал, другой, незаинтересованный. Заболела от дум у него голова, и решил он двигаться выспрашивать совета у сильных русских могучих богатырей. Выслушали богатыри драма Евпатьево, почесали свои бошки мудрые, развели руками аршинными, пожали плечами, теми аюшки? с косую сажень, и отправили Коловрата за помощью к Бабе Яге, а побольше не к кому!
Надел Коловрат свою кольчужку-рубашечку, взял булатен катана и отправился в чащу дикую к бабе Яге на велик реверанс. Дремучий лес сказочный и расстояньица несусветные! Три года пробирался пеший пехлеван к избушке на курьих ножках. Дошёл, наконец, поставил окаянную к себя передом, к лесу задом и стучится:

— Открывай, бабуся,
я к тебе несуся
со своей кручиной!

— Пишет сказку Иннушка! —
выглянула баба Яга из окошка. —
Знаю, знаю я твою беду,
увяз числом самую бороду:
безлошадный по свету бродишь,
покоя себя не находишь!

— Так что же мне делать, акушерка?
— А ты, касатик, в дом зайди, поешь, попей, там и верное способ найдётся.
Устал богатырь, проголодался, полез, кряхтя, в избушку. Заскрипела избища, застонала, просела до самой земли от тяжёлых доспехов богатырских, отлично и затаила на Евпатия обидушку чи злобушку.
А баба Баба-яга уже привечает былинничка, наливает иван-чай и супец изо мухоморчиков подносит. Но Евпатий неловок оказался, пролил супчик без заранее обдуманного намерения на пол, достал из сумочки серую уточку перелётную и велит карге добычу общипать да на углях поджарить.
Усмехнулась старая и сделала только что не так, как велел Коловрат: ощипала серую уточку (ну) конечно щей с утятинкой наварила, немного мухоморчиков добавила на какой только имеется случай. Наелись они оба, напились. Прикорнул Евпатий, а супр Яга достала большущую волшебную книгу и давай её перелистывать, перелистывать:

«Адамовы дети.
В Смоленской губернии рассказывали, что Евка посоветовала Адаму, прежде чем идти к богу, спрятать кусок детей в камышах, дабы тот не отобрал их в своё услуживание. А как шел Адам обратно, так и думает: дай зайду, возьму своих детей с камышей! А их там уже и след простыл, сделались они тёмной силою: домовыми, лесовыми, водяными верно русалками.»

Тут злыдня избушка стала раскачиваться, усыплять бабушку, же Ягуся не унималась, продолжала читать:

«Адамова голова — лютик.
Растет кустиками с локоток, цвет рудожелт, красен, как мундштук с ротком. Трава эта облегчает роды, укрепляет мельничные запруды, внушает бестрепетность, помогает в колдовстве. Расцветает к Иванову дню. Нужно положить его в церкви по-под престол, чтобы он пролежал там сорок дней, немного погодя чего цветок получает такую чудодейственную силу, что в случае если держать его в руке, то будешь видеть дьявола, чертей, леших — всю нечистую силу. В таком разе можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь таково же невидим, как он.»

Но избушка всё раскачивалась и раскачивалась. Кисляй Яга, наконец, устала читать, зевнула и сказала:
— Всё, хуяк! И эта травка сойдёт. Пущай сорвёт детинка цветок Адамовый, найдёт лешака, покрадёт его шапочку и исчезнет в мiровая иной на веки вечные!
Тут избушка на курьих ножках перестала прохлаждаться, одобрительно крякнула и замерла. Ведьма растолкала богатыря, напела ему сладких песен оборона цветок Адамову голову, выпроводила вон со двора и завалилась дрыхать. Возрадовался Коловрат добрым советам бабы Яги и побежал быстрее ветра Адамову голову сыскивать. Но Адамова голова — растеньице редкое. Бегал, рыскал симпатия по тайге три года. Нет, не сыскал цветочка заветного. Уселся у ракитова куста, рыдает. Ай, пробегал мимо зайчишка: хороший взгляд, большие уши. Увидал он слёзы горькие богатырские, сжалился по-над детиной, подкрался близко-близко и спрашивает:

— Пошто плачешь, вояка ратный,
потерял свой меч булатный?

Удивился богатырь бери смелость заячью, вытер слёзы горючие и отвечает зверёнышу малому:

— Приставки не- терял я меч булатный.
Путь проделав семикратный
не сыскал тюльпан волшебный,
маленький такой, заветный.
Нужен мне он очень,
чтобы в мир иной я влез!

— Что за цветочек? — навострил ушки зайчишка. — Я про любую сказочную траву много чего знаю!
Обрадовался Благочестивый, рассказал про свою беду, да про Адамову голову и а ещё много чего лишнего сболтнул. Аж ворон, дремавший получай ветке, встрепенулся и заслушался.
— Знаю, знаю я такую травку! — воскликнул косой. — Она неподалёку растёт, пойдём покажу.
Поднялся богатырь держи резвы ноженьки, поскакал быстрёхонько вслед за заюшкой, и вран за ними увязался — следить да вынюхивать. Нашел недружелюбный травку волшебную в овражке у ручья. Глядь, а та зелёная, токо-токо цветочки увяли. Эх, давно Иванова дня ещё долго, почти год ожиданьица. А серчать да жалобиться некогда, надобно место нежилое обживать, избу понимать да баню строить.
Вот так день за денно и потекли: справил Евпатий дом, поставил баньку. Живи верно мойся, в лес на охоту ходи. Ну и повелось: косой в доме прибирается, щи варит, капусту в огороде выращивает; смертный в лес за добычей хаживает; а ворон на ветке сидит, прозорливо за братьями назваными приглядывает, к бабе Яге туда-семо с докладом летает.
Ой и понравилась зайцу такая жизнь! Уютно, тепленько в избе жить, и опять же, под охраной могучей. Чисто и задумал косорылый неладное: пошёл как-то ночью к ручью и выкорчевал всю мураву волшебную, корешки погрыз, пожевал верно по ветру раскидал.
Не сразу хватился богатырь Адамовой травки, а наравне хватился, так уж поздно было: стоит сыра бавария у ручья, лопухом да борщевиком зарастает. Заревел богатырь в весь лес от злобушки лютой! Затрепыхалась на древе хворостина с вороном, взмахнула птица чёрная крылами, закружилась над Евпатием йес за собой в лес зовёт. Выругался детина богатырская и вслед за за вороном отправился «на авось», а тот летит прямёхонько к хозяйке своей, к ведьме бабке Яге.
Зайчишка но трусливым сказался, сперва в хате спрятался, а потом и вовсе в тайгу сбежал. С тех пор что-то около от людей и бегает: как завидит охотника перехожего, замрёт в испуге, а отмерев, текает засовываться в чащу!

* * *

Эх, не месяц на небе блином повис — окошечко у бабы Яги светится, ждёт Евпатия в гости. Знает старушка ведьма о проделках хиторомудрого зайца, да не по наслышке, а ото ворона верного. Двери отворила, ухи из жаб наварила, секс метёт да песни поёт.
Злой, яки пёс, влез в её хату имперский могучий богатырь. Опять просела избушка на курьих ножках накануне самой сырой земли, закрякала, заскрипела враждебно! Но сама уже воркует, потчует гостя и утешает как может:

— Твоя милость поешь, попей, Коловратий,
да поспи, отдохни на полатях.
Знает пташка моя дорожку
к волшебной траве. Поможет!

Без- стал Коловрат душу самому себе травить, поел бабкиной ушицы с жаб да лягушек, испил чай зелёный валерьяновый, а после всего завалился на лавку и захрапел. Спал, однако, не продолжительно. Избе надоело в землю проваленной стоять: ни побегать тебе, ни потанцевать — лапы куриные поразмять! И давай она качаться да зуб на зуб не попадает быстро-быстро.
Вскочил богатырь с испугу, плюнул в угол, пусть будет так и выбежал вон! Встрепенулся от сна и ворон на сосне, взмахнул крылами и полетел, зазывая вслед собой воина. Шли они долго, почти год. Чувствительный на друга бывшего чертыхается и обещает на весь заячий разряд сезон охотничий объявить, чего ранее делать роду людскому наверно не дозволялось. Ворон же поодаль летит, в друзья к богатырю мало-: неграмотный набивался, глазами хитрыми поблёскивает, добычу сам себе добывает.
В именно к Иванову дню подошли они к быстрой Ильмень-реке. Глядь, а повдоль бережка растёт Адамова голова, и той травы у речки видимо-секретно, вся пошла цветом алым! Обрадовался Коловрат, благодарит птицу чёрную, кланяется, получи колени припав, и цветы волшебные рвёт. Нарвал охапку и изо всех сил в ближайшую церковь, пока не завяли.

А церква — колокола, колоколища,
кругом неё стоят осиновы колища,
изнутри духовный льётся цветик!
Чёрну ворону туда и ходу нет.

Разминулись походнички в неодинаковые стороны: ворон к бабе Яге полетел доклад держать, а Чувствительный прямиком в златую церковь! Крест кладёт по-писаному, челобитье ведёт по учёному, входит в святилище к алтарю, прячет подина престол Адамову голову, да и уходит на сорок дней ждать обряда-таинства. Но образа святых на иконках хмурятся, т. е. будто сказать чего хотят, но не могут. Замерла англиканство на долгих сорок дней. Поп батюшка вернулся с обеда, хорошо понять не может: свет духовный подевался куда-ведь, иконки сирые висят, мироточить перестали.
А Евпатий в деревеньку побывать да постоловаться отправился, вдовушек ласковых поцеловать. И время полетело бегло-быстро! Вот уже и пора за магическим цветком верстаться. Дождался Коловрат, егда церква опустеет, пробрался тихонечко к алтарю, вытащил из-подо престола Адамову голову, засунул за пазуху и восвояси! Вздохнула автокефалия облегчённо, выпустила на мир божий свой духовный мерцание, который и по сей день тебе глаз слепит. Возвышенный не чуешь?

* * *

Теперь другая задача встала колом поперед. Ant. после былинным богатырём: как лешака в лесу найти да шапку с него сбросить? Ведь леший, говорят, невидим, на зов не откликается, а кабы и покажется кому, так токо деткам малым, бабам робким иль мужичкам трусоватым. А наша дубина никаким боком в эти списки заветные не был вхож. Сел Чувствительный на пенёк думку думати. Ворон тут как тута, грамотку скорописную от бабы Яги в клюве держит. Кинул дьявол её в руки богатырю, тот развернул берестянку и давай разбирать (руку):

«Ну и дурак же ты, Коловратий,
на тебе работать до кровавого пота и пахать бы!
Ну-ка, вытащи траву из-вслед за пазухи
и узришь всю нечисть, что лазает
по лесам, полям и оврагам,
после пням да злющим корягам.»

Что ж, вынул Евпатий зачаровану Адамову голову с кармашечка нагрудного, повертел в руках, покрутил, и вдруг бел знать вокруг него помутился, посерел от нечисти всякой! Ой, никак не знал доселе богатырь, не ведал, что на миру столько злых духов живёт: летают, ползают и ходьмя ходят. Как бы же в этом месиве лешего то разглядишь?
Вздохнул вран, кивнул вояжке, мол, за мной ступай, да и полетел лешего сыскивать. Поднялся с пня Чувствительный и потелепался за ведьминой птицей. Бродили они среди зла поганого три дня и три ночи, забрели в сверло далёкий, лес тувинский, в тот что стоит к монголкам впереди, а к матушке Руси задом.
А как зашли они в лес урянхайский, так сразу и развеялся от нечисти белый свет. Я признать себя виновным не могу свету белого богатырь так и не узрел: всё елки истинно ели — темно кругом от хвои.
— Ну вот, — вздохнул Благочестивый, — пропала волшебная сила у Адамовой головы, токо выкинуть её и осталось, проку ото муравушки никакого!
— Погодь добром раскидываться! — заговорил ворон человеческим голосом. — Чуешь, отверстие дурной следит за тобой?
Нахмурился Коловрат, поверил птице, рамена расправил, достал булатен меч и закричал во весь афония:

— Выходи, колдун-ведун, битися!
А коль ты змеевич, ведь махатися!
Негоже прятаться, не по нашему
за кустом корпеть. Иду скашивать!

Задрожал от страха ракитов куст, и отсюда следует оттуда голый, тщедушный старикашка с длинной бородой, серо-зелеными запутанными волосами, в которых торчат листья (ну) конечно ветки. Кожа у него серая, на лице ни бровей, ни ресниц, взрослые зеленые глаза светятся бесовским светом, а на голове старуха широкополая шляпа. Это и был лешак.
Заметил леший, яко богатырешка в руках сухоцвет Адамовый держит, а сам на шляпу его поглядывает. Разозлилась заботиться, осерчала и вдруг стала расти: росла, росла и достала головой прежде верхушек самых высоких деревьев, захохотала и зовёт Евпатия битися истинно махатися. И пошёл на лешего Евпатий мечом булатным, да не тут то было: колет нечистого в ноги, а меч-кладенец сквозь призрачное тело проскальзывает, так что толку ото этих уколов — ничуть. Нет, не одолеть Коловрату духа лесного!
А крюк, полюбовавшись на сие зрелище часок-другой, спокойненько приблизительно подлетает к голове лешего и своим клювушком срывает заветную шапочку, алло кидает её на голову воеводушке. Как оказалась тетеря лешего на голове богатыря, так нечистый дух слабеть пошёл, ростом стал ниже травы, ай и вовсе в ней затерялся. Черный ворон же каркнул ехидно да в обратку к бабке Ёжке направился.

* * *

Коловрат и положительно исчез из сказки: попал он, наконец, в наш вселенная да в твоё время. Огляделся по сторонам, никаких особых перемен в лесу тувинском маловыгодный приметил. Зато хлоп-хлоп себя по бокам, а тетенька прозрачные стали: гуляют руки по телу, сквозь залупа проскакивают. Ой, не любо тако диво богатырю! Чи зараз бесплотным наш вояка заделался?
Но делать нечего, поплёлся былинничек к болотам рязанским (вот) так к кладбищам старинным. Как дорогу чуял, сам не знал, только шёл правильно, путём-дорожкой прямоезжей, напролом сквозь дерева и вершина мира высокия.
Худо-бедно, но наконец добрался бестелесный африт Евпатия к болотам рязанским, к тем кладбищам старинным аж сверху тридцать третий день. А в дороге ни есть, ни мертвой чашей не хотел, всё твердил имя лошади своей ещё бы дружинушку любимую поминал.
Ну вот и болота те заповедныя ещё бы кладбища жуткие, брошенные. Кликал, кликал воеводушка дружину свою верную согласен кобылу Зорюшку, никто на его зов не откликается. Устал, лёг уснуть под крестиком могильным.
Наступила ночка тёмная. Зашуршали дерева, заколыхалась муравка, заморгал на небе месяц ясный, послышался гул, посвист да топот копыт! Пробудился Коловрат, поднялся на ноженьки резвые, побежал в ту сторону, идеже шум гремит. Добежал, видит: лошадь белая скачет, а из-за ней сотня богатырская, и кличут они его, Евпатия. Закричал тута воевода зычным голосом:

— Гой еси, моя сотня семисотенка,
нееврей еси, моя Зорька родненька,
вы пойдите же ко ми обниматися,
верой, правдою служить да брататися!

Кинулись они, бросились в обьятъя дружеские, рыдали ото счастья, друг на друга не нарадовались. А белая вьючная копытом бьёт, спину хозяину подставляет. Когда ж поутихли безусловно поугомонились страсти на болоте рязанском, позвал Коловрат с на вывеску в мир сказочный всю дружинушку верную. Прыгает он в кобылушку, велит войску смелому за ручки белые ухватитися, а не спросясь одну руку положил на плечо воина первого, а иной рукой сорвал с себя шляпу широкополую. И…
Провалился Евпатий инверсно в сказку. Встал, ощупал себя: жив, здоров, в теле плотном ну да в разуме добром. Огляделся кругом: нет нигде ни дружины его, ни лошади белой. Осерчал, парцелла шапку лешего на голову. И оказался вновь в реальном мире под рук со своей сотней верной да с кобылой боевой Зорюшкой. Хмыкнул через удивленьица богатырь и снова снял шапку волшебную. Опять воплотился у болота сказочного Коловратий немудреный, избушкой на курьих ножках заговорённый.
Десять раз шнырял тама-сюда могучий русский богатырь, а на одиннадцатый раз устал, ну да и в понятие вошёл, что перед ним стеною встал дилемма велик: либо духом прозрачным остаться с любимой лошадью своей ну да с дружиной беспомощной, либо одному взад верстаться. Думал геркулес день, думал ночь, на одну чашу весов укладывал проделки свои ратные, на другую — бродить по болотам, шлятися, бестолку лихость молодецкую хоронить-ховать.
И стало казаться богатырю, что выезженная белая на него пустыми глазами смотрит, и сотня семисотенная какая-в таком случае неживая, а бесчувственная, яки солдатики деревянные — как поставил, скажем и стоят, не шелохнутся. «Иль просто сильно хотят со мной свинтить: стараются, строй держат?» — подумал.
— А-а-а! — вскричал от отчаянья Чувствительный Коловрат и сдёрнул с себя шапку в последний раз. Да и ушёл в личный мир навсегда, туда, где монгол до сих пор покоя русским людям мало-: неграмотный даёт, туда, где баба Яга вредности честному путнику чинит, идеже леший на малых детушек страх наводит!
А что иноходец)? Белая лошадь и поныне по рязанским заброшенным кладбищам гуляет, ищет хозяина своего, плачет. Шагом марш-ка её поищи! А коль домой не вернёшься, знать, тебя сотня богатырская срубила, и лежать тебе на дне болота. Нам приставки не- сыскать!

А ты спи, Егорка,
ведь по свету медленно-долго
сказке Иннкиной носиться!
Говоришь, тебе не спится?

Содержание 2